Каждый раз, когда я что-то ела, мне думалось о них. Даже в деревне становилось все тяжелее с продуктами. Люди питались картофельной ботвой, или отваренными в соевом соусе болотными улитками, которые собирали на полях, или же картофельным супом. Это было крайне тяжелое время.
Белый рис, помидоры, яйца и тому подобное видели редко. Когда удавалось раздобыть такие деликатесы, я оставляла их бабушке и малышу. Моя мать и я долгое время ели что придется.
Благодаря работе у Гвен я могла отоспаться и хорошо питалась. Моя огрубевшая кожа вновь стала нежной. Под мышками и на плечах у меня все еще оставалась сыпь. Эта экзема явилась следствием недоедания. Когда супруги Иида и другие довоенные знакомые впервые видели меня после войны, они, должно быть, думали: «Как же она опустилась». Но это объяснялось тем, что я почти три года каждый день работала в поле и стирала белье в холодной ключевой воде. Естественно, в то время и думать не могли о стиральной машине. Посуду я мыла у колодца. Мои руки потрескались, и понадобилось время, пока они не обрели прежний вид.
С той поры как я стала жить у Гвен, каждое утро я съедала густо намазанный маслом ломоть хлеба. Молока, сахара и фруктов было сколько душе угодно. Легко говорить о человеческом достоинстве, но я убеждена, что наша душа скудеет, когда не хватает пищи.
В это время разыгралась трагедия в доме актера кабуки Катаока Нидзаэмон. Его ученик, мстя за то, что его обделяют едой, убил всю семью из пяти человек. Недаром говорят, что голод на все толкнет. Я считаю, что это верно.
Благодаря хорошей еде я скоро обрела свою былую резвость. Поскольку ежедневно приходилось говорить по-английски, я делала большие успехи. Мне удалось познакомиться с Эрнестом Фулбрай-том и многими другими журналистами.
Господин Фулбрайт позже написал стихотворение «Токийская рапсодия», которое я перевела на японский язык. Маэстро Кинэя Рокудзаэмон обработал ее для нагаута и исполнил в зале «Санкэй». Я же при поддержке Адзума Токухо произнесла вступительное слово и сделала нужные разъяснения.
Когда так удачно были сняты все заботы о пропитании моей семьи, Гвен неожиданно отозвали назад в Детройт. Я не только сильно жалела об этом, но у меня было такое чувство, будто соломинка, за которую я держалась, вдруг оборвалась.
Потом я услышала, что английский журналист Тилтманн, написавший перед войной книгу, где упоминалась и я, справлялся обо мне. Он узнал, что я работаю на Гвен, и мы встретились в отделе печати. Это была полная радостных слез встреча, где каждый несказанно был счастлив видеть другого живым. И два моих довоенных друга пригласили меня отметить эту встречу.
Когда Гвен поведала, что ей нужно ехать в Америку, Тилтманн сказал: «Вот и чудесно. Моя жена собирается в Японию, и я должен позаботиться о жилье. До сих пор мне приходилось жить по-холостяцки в отеле. Кихару, не смогли бы вы некоторое время поработать у нас экономкой?» Таким образом я переехала от Гвен к супругам Тилтманн. А поскольку те держали у себя еще в качестве прислуги японскую девушку, эта должность оказалась достаточно необременительной для меня, так как мне приходилось лишь составлять смету расходов.
Когда господин Тилтманн договаривался с кем-то из японцев о встрече, я сопровождала его в качестве переводчицы. Получалось, что у меня было относительно много свободного времени, и я могла продолжать заниматься своими делами.
Жена Тилтманна приехала из Лондона. Это была изысканная, стройная, красивая женщина.
Она не могла жить без Лондона, и супруги за два года встречались лишь один раз. Поскольку они вдвоем занимались писательским трудом, их работа и личная жизнь составляли для них высокую ценность. Его супруга говорила, что не может жить иначе как в Лондоне, тогда как господин Тилтманн непременно должен был находиться здесь, в Японии. Они практиковали такого рода семейные отношения уже не один десяток лет. Она жила в Лондоне, а он в Токио. Тем не менее, они не расходились. Один раз в два или три года они ездили друг к другу и жили вместе три месяца. Затем каждый возвращался к своей жизни. Это была весьма редкая форма брака, которую я даже вообразить не могла, но его жена держалась совершенно естественно, и они производили впечатление семейной пары, которая постоянно живет вместе. У них были вполне непринужденные отношения. Вечерами муж стучал у себя на втором этаже на пишущей машинке, а она, вооружившись ручкой, писала в своей комнате этажом ниже за письменным столом.
Во время еды они вели себя совершенно непринужденно, как подобает супружеской паре средних лет, где друг друга понимают с полуслова. Глядя на них, я о многом задумывалась. Похоже, и такой брак имеет право на существование. Это была очень любопытная чета.
