Весь день 2 декабря металась по опустевшему и в то же время напряженному Ленинграду. Попыталась связаться с кинорежиссером Евгением Червяковым, но он находится в киноэкспедиции. Легла в холодную, неуютную постель, медленно отстукивают часы. Утро встретило небывалым морозом. Жизнь большого города была парализована. Недавние мои. размышления, рожденные беспокойной молодостью, потускнели. Почва уходила из-под ног. Невозможность найти устойчивое отношение к тому, что происходило вокруг, смущала меня. Происходящее казалось неверным, ненужной жестокостью, туманным и грозным, как небо, покрытое свитками багровых туч. Одно было ясно — жизнь расквиталась с прошлым и прорывается к новым устоям. Кое-как дотащилась до Смольного. Распорядители по чьему-то указанию надели мне на руку черную повязку с красной каймой. Вместе с другими «избранными» поднялась на второй этаж. Киров в гробу, словно живой. Море заплаканных лиц. Горы цветов, пирамиды венков от учреждений, ведомств, заводов, фабрик, школ, институтов, садов, милиции… Одна делегация сменяет другую. В глубине зала сидит жена покойного, рядом с ней — сестра Кирова. Их посеревшие лица залиты слезами. Симфонический оркестр под управлением Евгения Мра-винского играет «Реквием» Моцарта. В настороженно-глухой тишине отчетливо звучат голоса Софьи Преображенской и Николая Печковского. Не помню, как вышла из Смольного. Ледяной хрипящий ветер сорвал шапочку, унес ее, но я не ощутила холода. Идти пешком в гостиницу не было сил, трамваи и автобусы шли переполненные, они не останавливались. Меня нагнала легковая машина. Шофер спросил:
— Если не ошибаюсь, вы артистка Вера Александровна Давыдова?
— Да, что вам нужно?
— Мне поручено отвезти вас в гостиницу.
Я не стала сопротивляться. Шофер открыл дверцу машины. Из туфель-лодочек вытащила замерзшие, обледенелые ноги, стала их растирать, омертвевшие пальцы ничего не чувствовали.
Вместо гостиницы «Астория» меня привезли в незнакомое здание. Сопровождающий показал часовым свое удостоверение. В приемной молоденькая, подстриженная «под мальчика» секретарша сказала:
— Филипп Дмитриевич уже про вас спрашивал.
— Доложите, что гражданка Давыдова доставлена. Я только что взял ее у Смольного.
Секретарша с любопытством взглянула на меня:
— Вот не ожидала вас здесь встретить! — затараторила она. — Вера Александровна, моя дочь собирает автографы знаменитых людей. У меня в сумочке имеется ваша фотокарточка, вы — в роли «Кармен», на днях купила, подпишите, пожалуйста, дочери. Я вас очень прошу! Доченька будет так рада, девочку зовут Лениной, а фамилия наша Фуфтины. Девочка родилась в день смерти Ленина, и цыганка нагадала, что Лениноч-ка непременно будет счастливой.
На фотографии сделала надпись: «Ленине Фуфтиной — на счастье! 2 декабря 1934 года. Вера Давыдова».
Меня попросили пройти в кабинет. За письменным столом в глубоком черном кресле восседал высоченный, чернобородый Медведь. Фамилия явно соответствовала его облику.
— Садитесь, гражданка Давыдова, — прогудел он трубным голосом. — Вот мы с вами и встретились, ничего не поделаешь, тесен мир. Несколько дней вам придется у нас погостить. Рекомендую на досуге вспомнить о беседах и разговорах, которые вы вели с товарищем Кировым.
— Перестаньте ломать комедию! Разве я стреляла в Кирова?
Медведь рассмеялся, глаза его расширились, отвислые губы стали еще краснее. Мне показалось, что с них стекают капельки крови.
— У нас имеется санкция прокурора задержать вас. Мы еще не установили, какое непосредственное участие вы принимали в убийстве Сергея Мироновича Кирова.
Медведь позвонид, вошел вооруженный конвоир.
— Подследственную отправьте в камеру!
По узкой скользкой лестнице меня отвели в подвал внутренней тюрьмы знаменитого Большого дома. Отлогие стены в изморози, пол в липком мазуте. Двери камеры окованы железом и покрыты слоем густой ржавчины. Заскрипели засовы. Маленькая, тщедушная надзирательница завопила:
— А ну, курва, раздевайся догола! Я вам, барынька-артисточка, другую одежонку приготовила, нашенскую, арестантскую. Ну, я долго буду ждать?!
— Хорошо, я переоденусь, только прошу вас, пожалуйста, отвернитесь и перестаньте кричать.
— Ты лучше скажи, стерва, за что тебя посадили? За проституцию, вымогательство или за убийство? Ишь, краля какая попалась! Стесняется! Неужто я дырки такой не видала? У меня и похлеще есть, хочешь, покажу и денег за это не спрошу? На — смотри!
Надзирательница давилась утробным смехом. Впервые в жизни я почувствовала к женщине отвращение.
— Вон отсюда, негодяйка, ничтожество проклятое! Какое ты имеешь право так разговаривать? Ты что, с ума сошла?
Надзирательница недоуменно вытаращила глаза. Вряд ли в этих замусоленных стенах кто-либо посмел говорить что-нибудь подобное.
— Немедленно доложите своему начальству, что я, артистка Вера Александровна Давыдова, солистка Большого театра, наотрез отказываюсь надевать на себя арестантское тряпье! Ну, живо поворачивайся!
