Вскоре аббат кое-что придумал; он написал своей тетушке послание с просьбой приехать за ним в семинарию и в общих чертах изложил план, которому она должна была следовать и от которого он заклинал ее не отклоняться, обещая подробнее рассказать о своих намерениях при встрече. Графиня исполнила желание молодого человека и приехала забрать его в субботу утром, полагая, что он предпочел бы уехать на два дня вместо одного. Более того, она объявила, что вернет племянника не раньше вторника.
В то время Буффлеру было восемнадцать лет; он был самым привлекательным и милым юношей во всей Франции. Тетушка выслушала его нехитрый рассказ, когда они сели в карету.
Эта дама не отличалась строгостью по отношению к себе и была не менее снисходительной к другим. Она оказалась настолько любезной, что выделила племяннику для поездки в Шеврёз своих слуг и лошадей:
— Я не хочу, чтобы вы ехали туда, как святоша, мой милый мальчик, и предлагаю вам взять с собой вашего друга — это будет ему приятно.
Аббат был более чем доволен. Представьте себе радость обоих друзей, вырвавшихся на свободу, ведь им предстояло провести без надзора три-четыре дня, разъезжая в прекрасном экипаже и имея возможность важничать сколько заблагорассудится.
Молодой человек предупредил своего отца; когда они с другом приехали, их приняли с большой помпой и чествовали, словно победителей. Буффлер смотрел только на прекрасную Алину; он был поражен в самое сердце стрелой амура и нашел девушку еще более прелестной, чем ожидал.
Что касается красавицы, то юный священник тотчас же ей понравился; она покраснела, встретившись с ним взглядом, и приветствовала его робким восхитительным реверансом; почти весь день молодые люди пребывали в смущении и не разговаривали друг с другом. Вечером, после ужина, они осмелели. Дело было в июне, и вся округа благоухала. Как известно, долина Шеврёза великолепна, а это особенно хорошо обустроенный уголок и в самом деле был земным раем. Целый вечер все гуляли среди роз. У девушки был красивый голос, и ее попросили спеть; Алина заставила, чтобы ее немного упрашивали, а затем согласилась; ей было уже не так страшно, поскольку к этому времени стемнело и ее не было видно.
Аббата переполняла любовь. Оказавшись в своей комнате, куда проводил его друг, он бросился ему на шею и, совсем как ребенок, с полными слез глазами, заявил:
— Друг мой, я люблю, я обожаю вашу прекрасную кузину!
— О! Мне очень досадно это слышать, сударь, ибо я тоже люблю Алину; к тому же вы знатный вельможа и скоро станете священником; вы не можете на ней жениться.
— Я не буду священником и, если она меня полюбит, женюсь на ней, хоть я и знатный вельможа.
— Ах! Возможно ли это? — воскликнул добрый малый, уже готовый пожертвовать собой, коль скоро от этого зависело счастье его друга и счастье кузины. — Однако полюбит ли вас Алина? Да, полюбит; несомненно одно: меня она не любит!
Вместо того чтобы лечь спать, приятели всю ночь строили планы и придумывали, как воплотить их в жизнь. У Куртуа (так звали друга аббата) время от времени случались вспышки ревности, но он тотчас же гнал это чувство прочь, упрекая себя за то, что думает только о своей персоне, вместо того чтобы думать о других.
На рассвете молодые люди отправились в сад и собрали огромный букет цветов, еще влажных от росы; затем Буффлер поднялся к себе и написал свои первые, крайне непритязательные и смиренные, но очень нежные стихи. Он вложил их в букет, сходил за лестницей и оставил свое душистое послание на подоконнике прелестницы.
Сделав это, аббат спрятался в беседке вместе со своим наперсником и стал ждать пробуждения красавицы.
Этот миг вскоре настал. Алина тоже не сомкнула ночью глаз; она подошла к окну, и тут же ее взгляд упал на цветы. Девушка покраснела и улыбнулась одновременно. Сад казался ей безлюдным; даже птицы едва виднелись среди листвы; восходящее солнце улыбалось сквозь ветви деревьев; все вокруг излучало красоту и сияние; она жадно вдыхала пьянящие ароматы, исходящие в это прекрасное летнее утро отовсюду.
Алина полагала, что она совсем одна; девушка взяла в руки букет, понюхала его, осмотрела со всех сторон и заметила записку, спрятанную под розой; она покраснела и уронила цветы. Очевидно, ее обуревали противоречивые чувства, и этой борьбе было суждено закончиться чтением мадригала; так оно и случилось. Письмо не было запечатано, и следовало быть трижды дурой, чтобы оставить его без внимания; даже самая добродетельная женщина не стала бы лишать себя такого удовольствия.
Алина прочитала эти строки дважды; она впитывала в себя слова первого в ее жизни любовного послания, ибо дерзость ее кузена еще не простиралась столь далеко, чтобы он отважился ей писать. Затем девушка опустила голову, уронила руки и задумалась.
Молодые люди все видели. Буффлер не смел дышать из боязни, что его услышат, а Куртуа очень тихо вздыхал; он не признавался себе, что огорчен, ибо прекрасно понимал эту пантомиму и причину этой задумчивости своей кузины.
— Кузина вас любит, — сказал юноша аббату.
