Вчера у меня состоялась встреча с человеком, о котором сейчас идет много разговоров и который гораздо лучше своей репутации, как он говорит в одной из пьес, прочитанных им мне; по-моему мнению, эта пьеса — орудие, которое направлено против нас и из которого мы сами же и стреляем, ибо это сочинение рвут друг у друга из рук, и у пьесы было уже почти столько же приключений, как и у ее автора, а этим немало сказано. Понятно, что я хочу рассказать о Кароне де Бомарше. Пусть об этом человеке говорят что угодно — я же от него в восторге. Бомарше полными горстями разбрасывает вокруг нас дерзости; не мне осуждать его за смелость, ибо я считаю эти дерзости вполне оправданными; просто он слишком умен, и все не могут ему этого простить. Его либо травят, либо превозносят до небес: третьего не дано. Вольтер сказал мне о Бомарше:
— Он так же умен, как и я, но у него больше отваги, отсюда его дерзость. Если бы я говорил все, что думаю, мы были бы на равных.
Я думаю, что он прав. Однако у Бомарше больше пыла, нежели у Вольтера даже в пору его молодости. Он очень влюбчив и полон страсти; возможно, он в большей степени мужчина, так как обладает крепким здоровьем, а наш патриарх всегда жил лишь вполсилы.
Я снова возвращаюсь к Бомарше.
Мне очень хотелось с ним познакомиться, но я не знала, как это устроить, ибо вокруг меня его только бранили. Бомарше обвиняли во всех смертных грехах. Он якобы был отравителем, вором, дуэлянтом, бесстыдником, лжецом и клеветником — целый набор тому подобных характеристик! Все наперегонки старались высказаться о нем похлестче. Поэтому мне пришлось действовать тайно, чтобы добраться до насмешника и не навлечь на себя негодования своих знакомых.
Я привлекла к поискам Вьяра; он нашел кого-то из окружения дочерей короля, у которых Бомарше хорошо принимают; этот человек встретился с ним и каким-то образом сумел внушить ему мысль напроситься ко мне в гости. Вьяр как истинный секретарь старой дамы стал проявлять несговорчивость. В конце концов он дал себя убедить и назначил просителю день и час, когда у меня никого не бывает.
Бомарше приехал. Его голос сразу же меня очаровал; мне захотелось прикоснуться к лицу гостя, и я решила, что у него правильные черты, а если в его глазах столько же блеска, как в его словах, они должны быть весьма выразительными.
Я сразу же завела с ним разговор о «Севильском цирюльнике», которого видела в театре, о «Женитьбе Фигаро», с которой страстно желала ознакомиться, а также о его тяжбах и арестах, которым он подвергался — словом, о его врагах и обо всем дурном, что о нем говорят. Бомарше оказался столь же остроумным, откровенным и дерзким, как и его «Мемуары против Гёзмана». Больше я ничего не могу сказать.
— Сударь, мне бы очень хотелось послушать вашу «Женитьбу Фигаро». Одни говорят, что ее не будут показывать, а другие, напротив, утверждают, что вам скоро удастся устранить все препятствия на ее пути; но все сходятся в одном: вы читаете пьесу лучше любых актеров.
— Однако, сударыня, у нас превосходные актеры.
— Я знаю, но это не столь важно, потому что вы стоите большего. Вам ясно, что все это лишь прелюдия к чтению; вы соблаговолите исполнить желание такой бедной старой женщины, как я?
— Сударыня, я знаю, насколько вы умны, знаю, что вам можно сказать все, и ваша просьба мне бесконечно льстит. Я прочту «Женитьбу Фигаро», и прочту ее так, как вы желаете ее слышать.
— Я не понимаю.
— Сейчас поймете: я знаю, кто вас окружает, и мне известны предубеждения против меня в вашем кругу, которых там не скрывают; я уверен, что вы принимаете меня без ведома этих прекрасных дам, избаловавших Руссо, философа-дурака, говоря между нами, но блистательного дурака с пером в руках, дурака, последовательного в своих поступках. Дамы все ему простили, уж не знаю почему, ведь он с ними не любезничал, а мне они ничего бы не простили, я же пугало. Почему? Я так и не понял. Их мужья, любовники — куда более испорченные люди, чем я, а они их обожают. Может быть потому, что я сын часовщика? Но разве у Руссо происхождение было лучше? Или потому, что я написал «Мемуары против Гёзмана»? Но разве Руссо не написал свою «Исповедь»? Неужели его Юлия лучше моей Розины и моей Сюзанны? Она ведь несносная плакса, а мои девицы хотя бы веселы, если у них есть любовники.
Бомарше был прав во всем.
— Итак, сударь? — обратилась я к нему, поскольку он замолчал.
— Итак, сударыня, эти люди не стали бы со мной встречаться в вашем доме и не простили бы вам, что вы меня принимаете; вы бы испытывали неловкость, не зная, как мне это сказать, и опасаясь меня обидеть, и я предпочитаю сказать это сам, чтобы доказать вам, что меня такое нисколько не обижает. Мы будем читать «Женитьбу Фигаро» вдвоем, с глазу на глаз, когда вам будет угодно.
Я была в восторге от такой учтивости и призналась, что он помог мне выйти из очень трудного положения. Мы долго над этим смеялись и, если бы друзья меня услышали, они завели бы старую песню о моей слабости ко всяким бумагомаракам.
Однако я вынуждена признаться, что эти люди мне в высшей степени приятны.
