Господин де Сен-Симон степенно ей поклонился, ибо он был воплощенной важностью, спесью и хитростью. Герцог походил на свои «Мемуары», которые мы прочли; в то же время это одна из самых замечательных книг, написанных об этом веке. Господин де Сен-Симон, отличавшийся строгим и даже суровым нравом, никого не щадил, особенно людей фривольных. Поэтому все любовницы господина регента терпеть его не могли, и лишь в этих чрезвычайных обстоятельствах г-жа де Парабер была вынуждена не платить ему презрением за презрение.
— Вы пришли хлопотать за графа Горна, не так ли, сударь? — осведомилась она.
— В самом деле, сударыня, меня привело сюда это злополучное дело. Прежде чем отбыть в Ла-Ферте, как обычно в эту пору, я пришел попрощаться с господином регентом и напомнить ему о родственных связях, существующих между Мадам и родом Горна.
— Мне это известно.
— Вы не можете допустить, сударь, чтобы граф был обесчещен; вы должны пообещать мне, что ни уговоры ваших близких, никакие личные мотивы не заставят вас закрыть глаза на то, что грядет. Я не уйду отсюда со спокойной душой, пока не заручусь вашим честным словом. Подумайте о том, что казнь этого молодого человека неизбежно запятнает гербы всех великих европейских родов, начиная с вашего.
— До этого еще далеко.
— Дело скоро будет передано в Парламент, и он вполне может приговорить графа к колесованию.
— Колесованию! Колесовать графа Горна! Если бы господин регент допустил подобное злодеяние, все принцы должны были бы отвернуться от него!
Господин регент горько усмехнулся:
— Мне приятно видеть, как вы отстаиваете своих друзей, сударыня. Что касается вас, сударь, уезжайте со спокойной душой — как видите, у вашего подопечного достойные защитники. К тому же он будет признан невиновным, и нам останется лишь радоваться. Не отужинаете ли с нами, маркиза? А вы, сударыня, не соблаговолите ли вы к нам присоединиться?
Это приглашение было произнесено таким тоном, что походило на прощание. У г-жи де Парабер не было ни малейшего желания оставаться на ужин, а у меня тем более.
Мы, а точнее я, сделали реверанс и удалились. Госпожа де Парабер нисколько не пала духом и уже спешила домой. Когда мы вернулись, она позвала горничную-бретонку, любившую свою госпожу до такой степени, что была готова умереть за нее, дала ей двадцать пять луидоров и приказала отнести их в Консьержери тюремщику, чтобы он разрешил передать записку графу Горну. В этом послании маркиза ободряла узника, сообщая, что регент дал ей слово и что с графом не может приключиться ничего плохого. Вертопрах отвечал на это, что ему все равно, что ему от нее ничего не нужно и что она его не любит, коль скоро могла просить о его помиловании у регента.
Влюбленные — самые глупые люди на свете.
Это злополучное дело передали в Парламент; в ход пускались всевозможные средства, и знать бушевала, ибо мысль о том, что графа могут осудить, казалась всем невыносимой. Он признался в непреднамеренном убийстве и яростно отрицал умышленное преступление, в то время как шевалье де Миль, напротив, утверждал, что они убили еврея вдвоем, предварительно заманив его в ловушку, и собирались поделить между собой содержимое бумажника.
Все это, возможно, вместе с подводными течениями — да простит за это Бог господина регента и его достойных советчиков! — все это произвело впечатление на судей и после бесконечных прений и совещаний господин граф Антоний Горн-Оверейзе был приговорен к колесованию как виновный в ограблении и преднамеренном убийстве.
Весь Париж шумно протестовал. Сначала представители прославленных французских родов, родственницы или свойственницы осужденного дружно стали ездить во Дворец правосудия на поклон к судьям. Когда объявили приговор, последовало еще одно собрание. Было составлено и подписано всеми, мужчинами и женщинами, новое прошение, которое официально вручили господину регенту в Пале-Рояле.
Утром того же дня состоялась бурная беседа принца с маркизой и ей удалось вырвать у него очередное обещание: регент согласился сохранить графу жизнь при условии, что г-жа де Парабер никогда больше не увидит Горна и не будет поддерживать с ним никаких отношений, ни прямых, ни косвенных. Днем кардинал провел у своего воспитанника или, если хотите, у своего господина, несколько часов, и, когда представители знати пожаловали во дворец, регент встретил их холодно и невозмутимо. Все их просьбы помиловать узника оказались напрасными.
— Господин Горн — сумасшедший, — заявил г-н де Креки.
— Это буйный сумасшедший и, стало быть, сударь, не грех избавить от него мир.
— Но это же позор, монсеньер, позор для всех наших семей!
— Я разделю его с вами, господа.
— Однако граф имеет честь иметь общую с вашим королевским высочеством кровь: Мадам является близкой родственницей семейства Горнов.
