Рюди тут же взяла под свою опеку Марианна. Она объявила себя его крестной матерью и избавила Старушку от необходимости за ним ухаживать, как она ухаживала за всеми моими детьми.
Старик попытался было этому воспротивиться, однако в конце концов сдался: Марианна весьма бесцеремонно навязала ему свою точку зрения. Она вообще невероятно быстро приобрела в нашей «семье» очень большое влияние.
Это влияние было основано на том, что Старик не мог совладать с ней теми средствами, которые использовал по отношению к нам. Более того, Марианна представляла для него опасность: она теперь знала о нем слишком много, и ему приходилось считаться с ней, потому что он отнюдь не хотел, чтобы девушка рассказала кому-нибудь о том, что творится в доме мсье Гуардо. Пользуясь этим, Марианна со свойственной ей доброжелательностью и привычкой говорить правду в глаза, не стесняясь в выражениях, пыталась заставить меня бороться за свои права.
Именно это я и стала делать. После рождения Рюди я, приехав в службу охраны материнства и детства города Мо, рассказала обо всем ее сотрудникам. Они посоветовали мне подать жалобу по поводу изнасилований, побоев и истязания. Я так и поступила, однако, как и раньше, данная жалоба была передана в жандармерию Креси-ла-Шапель и там ее «похоронили».
Мне хотелось бы когда-нибудь разобраться, почему все мои обращения за помощью в правоохранительные органы систематически блокировались жандармерией Креси-ла-Шапель. Не все же там, в этой жандармерии, были негодяями! Но тогда кто из жандармов Креси-ла-Шапель покрывал Раймона Гуардо в течение стольких лет? Об этом там наверняка известно, потому что после смерти Старика, когда вся история получила огласку, молодые жандармы приезжали ко мне, чтобы принести свои извинения.
Так кто же покрывал Раймона Гуардо?
Когда эта история подошла к концу, я не стала пытаться выяснить, кто покровительствовал Старику. Я уже никому не верила, потому что окружающие своими действиями еще больше усугубляли мою жизненную ситуацию, вместо того чтобы хоть в чем-то мне помочь. Кроме того, тогда я не имела никакого представления о том, какими серьезными правонарушениями являлись действия Старика. Не видя в жизни ничего другого, я не имела возможности сравнивать. Мой отец всегда подчинял окружающих своей воле. У него имелось так много друзей, что это производило на меня сильное впечатление. Он всегда, как мне казалось, был прав, всегда добивался того, чего хотел. На меня же все смотрели как на какое-то странное существо.
Разговаривая со мной, Марианна настойчиво пыталась заставить меня понять, что происходящее — ненормально. Я, конечно, и сама это чувствовала, однако не осознавала, насколько это ненормально. Кроме того, если бы Старика посадили в тюрьму (а Марианна говорила, что посадят), кто бы стал кормить меня и моих детей? Одна, без него, я бы ни с чем не справилась: я не умела ухаживать за детьми, не умела писать, не умела читать…
Старик меня хорошенько «отформатировал» — как говорят теперь про меня мои дети. Мое упрямство едва не доводило Марианну до истерики, и она уже не сдерживалась в выражениях.
— Ты самая настоящая дура! И зачем я только взялась тебе помогать?!
Я в ответ лишь улыбалась, глядя на нее, и гнев Марианны вскоре проходил. Она вообще по своей природе человек незлобивый.
А вот что ей удалось — так это заставить меня проявлять интерес по отношению к моему недавно родившемуся ребенку. Несмотря на то что до него у меня родилось шестеро детей, я не знала, как мне с ним обращаться. Марианна же, хотя и не родила еще ни одного, без труда подбирала жесты и звуки, которыми можно было рассмешить мальчика или же, когда он начинал плакать, успокоить.
Марианна возила его в детской коляске по улицам деревни. Я тоже время от времени — когда Старик пребывал в хорошем настроении — участвовала в этих прогулках. Старик поначалу не позволял нам выходить из дому вместе, но Марианна в конце концов заставила его дать нам на это разрешение. Кроме того, увидев, что я уже не пытаюсь убежать, он ослабил свой контроль надо мной.
Во время одной из таких прогулок Марианна вдруг выпустила ручку коляски.
— А теперь твоя очередь. Ну давай, кати коляску со своим ребенком!
— Нет, я не смогу…
— Не будь дурой! Давай, попробуй, катить детскую коляску сможет кто угодно!
Я, немного посомневавшись, в конце концов решилась. Мне очень хотелось покатать своего малыша, но я так боялась сделать что-нибудь не то, что лишь легонько толкнула коляску перед собой и тут же ее остановила. Затем снова легонько толкнула и опять остановила.
— Да смелей же ты, черт тебя побери! Он сделан не из сахара!
Тогда я стала толкать коляску уже быстрее, не отрывая глаз от малыша: я была уверена, что сейчас он начнет плакать. Однако мальчик продолжал спать, и я почувствовала, что меня охватывает невыносимая нежность к нему.
В свои тридцать четыре года я гуляла с ребенком впервые в жизни.
