Игорь Лукацкий — он же Лука, он же Рыжий — личность катастрофическая. В недавнем прошлом — личный шофер племянника Папы одной из мощных киевских группировок, а нынче житель известного во всей Европе немецкого курортного городка Бад Пюрмонт. Бывший сирота, перевозчик наркотиков, временный муж «гэбистки», поджигатель собственной дачи и организатор покушения на жизнь родного отца — он все делает шутя. Слушать его интересно, жить с ним — невыносимо. Познакомьтесь с ним, и вы весело проведете несколько часов, но не больше. Потому что он — бомба замедленного действия, кнопка на стуле, конец света в «отдельно взятой стране»… Как быть, если Родина там, куда тебя уже не тянет? Подумаешь! Сделал «райзе-аусвайс», доставил себе маленькое удовольствие — стал гражданином мира. Лукацкий — гражданин мира! Не смешно. Но теперь меня на Украину не пустят: я для них изменник Родины, хуже москаля. Как же я теперь со своими бандитами видеться буду? Ну накрутил, Рыжий, не распутаешь! Так! Спокойно, еще спокойнее. Успокоился… упокоился. Хэлло, Рыжий!.
Значит, так. Сижу я теперь в криминал-полиции немецкого города Хамельна, спасаюсь от украинской мафии. Немцы говорят, что у меня есть шанс. Они теперь мной всей криминал-полицией занимаются. Я свидетель по собственному делу. Для них — бог! Бог пришел — занимайтесь богом! Halten Ordnung!
Короче, я — Игорь Лукацкий, он же Рыжий, он же Лука, уроженец сибирского городка Стрежевого, бывший украинский дальнобойщик, а сегодня простой еврейский эмигрант на «постоянке», житель Бад-Пюрмонта и получатель «социальной хильфы», блин, как пять моих дальнобойных получек. Или шесть?
Ровно неделю назад приехал ко мне из Киева мой дружок Юрка. Какие наши планы? Вся Европа! Два дурака решили посмотреть Европу. Какие проблемы? Никаких!
«Форд» под окном, два одеяла в багажник, канистру с соляркой туда же, дойчмарки в бумажник — и вперед, на Амстердам. Куда дальше, мы тогда еще не решили, даже поспорили, ехать в Англию или нет. Там визы нужно оформлять. Правда, можно и сразу на границе, но там еще и пролив с туннелем: пятьдесят дойчмарок — туда, пятьдесят — обратно. Дороговато!
В Амстердаме мы знали только музей мадам Тюссо, туда и поехали. Едем по автобану. Я еду так: один глаз спит, другой смотрит. Юрик — мастер по картам, я на него, как на себя, надеюсь, на дорогу смотрю редко. Потом Юрка сел за руль.
— Куда, — спрашивает, — ехать?
— Держись, — говорю, — Оснабрюка, там указатель на Амстердам.
Юрка хорошо пошел — сто сорок-сто шестьдесят. Вдруг будит меня:
— А здесь ни Оснабрюка, ни Амстердама нет! Здесь… на Кассель.
— Ты че, — ору, — сдвинулся? Какой Кассель?! Это же совсем в другой стороне!
Я в карту — бабах! Точно: до Касселя — шестьдесят километров. Короче, мы заехали фиг знает куда…
— Давай, разворачивайся!
Мы свернули налево с автобана на ландштрассе: дорога перерыта. Мы в другую сторону. Впереди какая-то фура. Бац! — асфальт кончился. Мы куда-то в лес заехали, потом в какое-то русское поле. Фура едет, мы за ней. Юрка ноет:
— Я такой дороги даже на Украине не видел…
Ямы — труба…
Мы через какой-то город снова выскочили на автобан. Едем. Вдруг снова тот же съезд, и снова до Касселя шестьдесят километров.
Юрка бубнит:
— Здесь мы уже были. Давай на другой съезд…
— Давай!
А там снова дорога перерыта, и снова мы на ландштрассе с ямами. Я уже почти не сплю, оба глаза открыты.
Короче, так кругами, кругами — доехали до границы. Юрка же по картам мастер. Заехали в Голландию прямо на паркплац. Жара, окна пооткрывали, легли спать. Юрик — типичный украинец:
— Давай, — говорит, — двери закроем.
— Ты че, — смеюсь, — кто здесь будет воровать? Это же Европа.
Открыл дверь пошире, ноги вытянул. Сплю.
Отец мне всегда говорил, что я неправильно родился: в год Собаки, да еще Близнец. Что я всегда много гавкаю. И мне, как собаке бездомной, всегда везло, и всем, кто со мной, везло тоже.
И за это все меня очень любят и помнят, особенно бандиты.
Но на этот раз все было очень красиво и круто: мы в Амстердаме, ищем музей мадам Тюссо. Начали гонять по Амстердаму. Музон врубили, водичку газированную пьем. Я говорю:
— По закону подлости мы, один хрен, должны напасть на этот музей.
Крутились, крутились. Встретили еще двух заблудших немцев и поехали друг за другом неизвестно куда. Спросили мужика, который нам начал стекла протирать. Он объяснил:
— Поворачивайте назад.
В музее мадам Тюссо я достал камеру, и мы понеслись снимать все подряд. Юрка все проверял, живые статуи или нет. Там какие-то люди стояли — ну, статуи, а за ними еще одна статуя. Юрка кричит:
— Я сейчас встану между ними, обниму их за шею, а ты меня щелкни.
Юрик положил руку на плечо, а статуя — раз, и отошла в сторону: это какой-то мужик объявления читал. Юрка совсем одурел, хотел кому-то на колени сесть.
— Кончай, — говорю, — это штука дорогая, развалится или ногу продавишь. Тут такие бабки посыпятся, нас потом тут навсегда заместо статуй поставят.
А Юрка все хотел из башки Горбачева волосок на память выдернуть. А после мялся перед одной знаменитой бабой — беленькая такая, артистка американская, с родинкой, сиськи такие… Самая знаменитая артистка, у нее еще юбка ветром поднимается… Во, Мерлин Монро. Юрка хотел юбку одернуть. Пока хотел, другой мужик подошел и юбку поднял: хи-хи!
На выходе из музея автомат делает брелоки из гульденов: кидаешь гульден, а он тебе брелок с автографом мадам Тюссо. Дурдом, ей-богу!
Зашли на паркплац. Подсчитали ихние гульдены. Кинули в автомат четырнадцать, как положено. А автомат раз — показывает пятнадцать. Я говорю:
— Какого хрена! Пошли бабки в банк менять.
В банке девка. По-немецки говорит плохо, в основном по-голландски. Голландия все же! Я показываю по-немецки: вот, хочу поменять две дойчмарки.
— Мы две марки не меняем, — отвечает.
Я еще не психую, а тихо предлагаю: тогда сто дойчмарок разменяйте: две — на гульдены, а девяносто восемь — цурюк!
— А мы меняем только все.
Я еще тихо, но уже не помню на каком языке, ору: