– Бунтовщики ворвались в обитель, аббат Опандо пытался нас защитить, его ранили, и через сутки он умер. Не помогли ни наши старания, ни молитвы.
– Он что-нибудь говорил?
– Он говорил, чтобы мы не скорбели, потому что он всего лишь один из многих служителей Господа. Он велел беречь пламя нашей веры и нести его высоко над головой, как факел. Он сказал, что ничто другое нас не спасет. И еще он был уверен, что вы вернетесь.
– Он назвал имя своего преемника?
Декан смотрел непонимающе.
– Конечно. Он сказал, что это наш приор. Вы, святой отец!
Рамон молчал, подавленный раскаянием и болью утраты. Его душа обливалась слезами, и ему казалось, будто внутри кровоточит смертельная рана.
– Я думаю, надо собрать капитул. Братья удручены и растеряны, многие впали в уныние. Мятежники уничтожили множество книг, надругались над священными предметами, многое испортили и сожгли. У нас есть убитые и раненые, – сказал декан.
– Сокровищница цела? – спросил Рамон.
Декан пожал плечами.
– Надеюсь, что да.
– Значит, цела. Тогда мы сумеем восстановить все, что разрушено. – Рамон тяжело вздохнул. – Кроме человеческих жизней.
– Созывать капитул? – повторил декан.
– Да. Только дайте мне немного времени. Мне нужно переодеться.
– Вы будете служить мессу?
Рамон кивнул.
– Нужно помолиться за убиенных.
Приор прошел в свою келью, где все осталось таким, каким было до его ухода: очевидно, мятежники сюда не входили. На небольшом деревянном столике стояла чернильница, лежали бумага и перья. Окинув все это быстрым взглядом, Рамон опустился на колени и склонил голову.
Молча помолившись, он встал, снял мирскую одежду и облачился в сутану. Сон закончился. Его тело больше не принадлежит Катарине Торн, оно принадлежит Господу Богу. Так же, как и душа. Совесть – тем людям, что живут здесь, смиренно искупая чужие грехи. Что касается сердца, оно, как сказал аббат Опандо, уже сделало свой выбор. И, похоже, навсегда.
Прошел час, потом второй – Катарина послушно сидела и ждала, наблюдая за причудливым сплетением света и теней на мостовой и на стенах домов. Мимо сновали горожане; многие с любопытством поглядывали на одинокую девушку. Наконец Катарина заметила высокую фигуру в длинном черном плаще. Лицо человека было спрятано под низко надвинутым капюшоном, и девушка невольно содрогнулась. Ей почудилось, что это вестник несчастья, и она стала молить Бога, чтобы монах прошел мимо.
Но он остановился напротив скамьи, на которой сидела Катарина, и девушка онемела от страха. Даже слабая искорка надежды погасла, когда он молча протянул ей бумагу.
Катарина взяла послание, и монах так же безмолвно исчез в толпе. Напоенный дыханием моря и ароматами листвы воздух внезапно сделался тяжелым и душным, пальцы оледенели и не сгибались. Катарина с трудом развязала шнурок и развернула бумагу, на которой было начертано следующее:
Катарина неподвижно глядела в пустоту. Ее сердце разбилось вдребезги, как случайно выроненная из рук стеклянная ваза, и она чувствовала, как осколки больно впиваются в душу.
Катарина не знала почерка Рамона, но было очевидно, что писал именно он. Строки были ровными, буквы – красивыми и четкими: его рука не дрожала.
Она долго сидела, потом встала и посмотрела на монастырь. Ей хотелось подойти к воротам, колотить в них, кричать и бить ногами. Но она не стала этого делать.
Что толку стучаться в душу человека, чье сердце холодно и мертво, как камень, чьи уста лживы, а гордыня велика, как стены этого собора!
Девушка медленно брела вдоль лазурных каналов, мимо кирпичных домов с красными крышами, брела, не замечая ничего вокруг, пока не дошла до большого двухэтажного особняка с чистым двориком, пышным садом и ухоженным цветником.
Дверь открыла служанка – молодая девушка в скромном чепце, черной складчатой юбке, темной кофте с кружевными оборками и в деревянных башмаках.
– Вам кого? – спросила она, преграждая дорогу.
Катарина решительно отстранила ее и глухо произнесла:
– Я – дочь хозяина этого дома, Катарина Торн.
Катарина просидела взаперти две недели. Она ни с кем не разговаривала, не желала никого видеть и почти не принимала пищи.
Когда пошла третья неделя ее добровольного заточения, Пауль Торн не выдержал и решительно вошел в комнату девушки.
