Пометил на карте место нахождения самолета, чтоб доложить о нем по начальству, и уже в наступившей тьме поспешил к Робье. Но шел не долго: вдруг в моем животе будто взорвалась граната - почувствовал ужасную резь. Начало тошнить... К речке добрался с трудом и понял: она э таком моем состоянии непреодолима. А невдалеке за ней светились плохо замаскированные окна нашего типографского автобуса и был слышен треск движка, дававшего свет. Я решил привлечь к себе внимание и открыл стрельбу из автомата, благо его обоймы были заполнены трассирующими пулями. Но вызвал в редакции панику, и в мою сторону обрушился шквал ответного огня - автоматного и ружейного. Понял, что помощи не дождусь и, скрючившись, побрел вдоль берега влево - там, у села Старые Дегтяри, проходила дорога и был мосток через Робскую Робью и там же - тылы и медсанрота соседней танковой бригады.
Тяжкая была для меня эта ночь. Помню жгучий стыд перед девчонками медсестрами роты, промывавшими мне желудок... Потом на рассвете в парусиновой палатке, где я отлеживался, появился редактор" газеты А. Г. Кормщиков, за которым я послал в Сущево санитара, одарив его банкой трофейных консервов. Отдал Кормщикову сумку с продуктами и карту с обозначением места сбитого "юнкерса". Тогда дивизия из-за распутицы голодала, и надо было немедленно известить о сбитом самолете наших снабженцев...
А днем, когда я отоспался и готов был убежать из медсанроты в редакцию, меня вдруг навестил старший лейтенант из особого отдела нашей 7-й гвардейской. Моего возраста, тощий, как и все мы в то время, он заговорил со мной начальственным тоном:
- Мне поручено снять с вас дознание...
Я опешил:
- Меня в чем-то обвиняют?
- Вами вчера обнаружен сбитый немецкий транспортник?
- Мной.
- Что вы изъяли из него?
- Взял немного жратвы - отдал сумку редактору газеты... - Я еще не знал, что пока Кормщиков посылал связного к начальнику тыла дивизии с запиской, в которой указывались координаты сбитого "юнкерса", у самолета уже побывали наши редакционные шофера и наборщики. Разумеется, чуток "пошерстили" трофеи.
- Часы у летчиков снимали?.. Может, авторучки, пистолеты?
Я ахнул про себя от досады, что упустил возможность обзавестись наручными часами, которых у меня не было, да и авторучка - мечта для фронтового газетчика...
Ответить мне было нечего, и я поступил самым неразумным образом: схватив с самодельной тумбочки графин со слабым раствором марганцовки, с яростью запустил им в старшего лейтенанта. Но он натренированно уклонился от удара и выскользнул из палатки. Потом все-таки пришлось мне подписать протокол, в котором отмечалось, что я оказал "физическое сопротивление" во время "производства дознания". Однако главный нагоняй от начальства получил батальонный комиссар Кормщиков, преждевременно разгласивший в редакции местонахождение сбитого "юнкерса" и не обеспечивший в полной мере сохранность трофейных продуктов. Мне же "досталось" позже и по другому поводу.
Филипп Яковлевич Тулинов, старше меня лет на десять, был моим задушевным собеседником. Однажды, когда в центральной печати появились очередные публикации о проблемах открытия нашими союзниками "второго фронта", я, демонстрируя свои знания, почерпнутые в недавно оконченном военно-политическом училище, высказал Туликову свою точку зрения на сей счет. Я сказал ему, что законы классовой борьбы подсказывают непреложную истину: даже в условиях угрозы фашизма порабощением всех стран мира империалисты Великобритании и США придут на помощь Советскому Союзу только в одной из трех ситуаций: первая - когда, увидят, что Советский Союз стоит на грани гибели и, близится черед Англии познать фашистскую агрессию; вторая - когда союзники начнут опасаться сепаратного мира между СССР и Германией; и третья - когда Красная Армия поставит фашистскую Германию на колени и начнет вторжение на ее территорию.
Туликов некоторое время размышлял над моими словами, а затем с одобрением сказал:
- Логично мыслишь... Оказывается, ты неплохо политически подкован... Не ожидал. Философ!.. Только попридержи эту философию при себе. Не болтай. Сейчас мы пока ходим в потемках.
Но я возгордился. Еще никто так не хвалил меня и так серьезно не вникал в мои суждения, хотя они и не были лично моими, а слагались из прочитанного. И мне не терпелось еще и еще обнародовать свою "политическую образованность".
И "доигрался". Когда дорога между тылами дивизии и ее штабом малость подсохла, я подсел в грузовик, шедший в Козлове. В кузове на груде брезентов сидели уже знакомые мне старший лейтенант-особист и работник военной прокуратуры дивизии, в петлицах которого не было знаков различия. Старший лейтенант, кажется, не держал на меня зла, закурил вместе со мной, спросил, не обзавелся ли я часами. И черт меня дернул за язык ответить: "Часами будем обзаводиться, когда союзники откроют "второй фронт"... А откроют они его ни раньше, ни позже..." И я, пока в Пинаевых Горках шофер копался в моторе грузовика, эффектно и самоуверенно изложил свою "теорию".
