Потом поехали к Тоне домой на Ярославское шоссе, чтобы еще сфотографировать ее в кругу семьи. Жила она в деревянном доме, на втором этаже в коммунальной квартире. Нас встретила только что вернувшаяся с фабрики "Большевичка" ее мать, Нина Васильевна. Она очень всполошилась при нашем появлении, полагая, видимо, что нам надо будет предоставить ночлег и чем-то покормить нас. Кинулась на кухню кипятить чайник, Тоня закрылась в ванной, а мы с Сережей осматривались в единственной их комнате. Я тут же опустошил свой рюкзак, выложив на стол банки с американской свиной тушенкой, именовавшейся тогда "второй фронт", сливочное масло, сахар, галеты, сухари, две плитки шоколада - все, что получил авансом на две недели вперед для себя и что сумел "сгрести" у коллег по редакции. В это время зашла в комнату Нина Васильевна, неся морковную заварку вместо чая и тарелку с розовым свекольным суфле. Увидев на столе продукты, она чуть не лишилась чувств, не могла выговорить ни слова.
- Это презент от нашей редакции, - стал успокаивать ее Репников. Свою долю я уже отвез к себе домой.
Нина Васильевна ахала, охала, вытирала фартуком слезы, а у меня в мозгу заклинилось слово Репникова "презент". Что это такое? Почему он так назвал продукты?.. В свои двадцать один или двадцать два года я еще во многом пребывал в дремучем невежестве.
В комнату вдруг вошла чернобровая, красивая девушка в темно-голубом платье о тяжелой косой, перекинутой через плечо на грудь, тонкими чертами лица. Она смущенно улыбалась, а мы о Репниковым, раскрыв рты, смотрели на нее, как на чудо... Это была с трудом узнаваемая Тоня.
Репников тут же засуетился, стал готовить для фотографирования "кадр", сунул Тоне в руки фотоснимок отца, Митрофана Яковлевича, находившегося на фронте. Засверкал "блиц", защелкал фотоаппарат...
Потом мы сидели за столом, ужинали, пили морковный чай. К нам приобщилась пришедшая С работы младшая сестра Тони - Зина. Bee были будто чем-то смущены. Хозяйки дома стеснительно прикасались к еде, хотя видно было, как они голодны. А нам с Репниковым было совестно, что мы на фронте уже с лета не испытывали особенного недостатка в продуктах...
Я вдруг обратил внимание, что в простенке между шкафом и диваном стоят несколько желтых бумажных мешков, чем-то наполненных. Тоня перехватила мой взгляд и пояснила:
- Это все письма с фронта. Вы же напечатали в газете мой домашний адрес!?
- Беда с этими письмами, - Нина Васильевна засмеялась весело и по-молодому заразительно (ей, оказалось, было всего лишь тридцать семь лет). - Не то что отвечать на них, а читать не успеваем!
- Ничего, - Тоня тоже засмеялась. - Половину я отдаю подружкам, пусть отвечают. Зина с мамой помогают.
- Но почтальонша сердится, - сказала Нина Васильевна. - Не под силу таскать.
- А я связала из шерсти и подарила ей варежки, - Тоня, кажется, чувствовала себя виноватой. - Что-нибудь еще подарю.
- Для газеты ничего из писем не пригодится? - заинтересованно спросил я.
- Недели не хватит читать их, - Нина Васильевна вновь засмеялась. Самые интересные те, в которых женихаются к Тоне. Там и фотографии есть. Такие орлы при орденах! Предлагают руку и сердце.
Я почувствовал, как орден на моей груди будто потяжелел. Сердце коготнула ревность. Смущенно покосился на Репникова, потом на Нину Васильевну и, стараясь придать своему голосу шутливую интонацию, с веселой дерзостью спросил у Тони:
- А можно, я тоже буду писать тебе письма?
После неловкой паузы Тоня ответила:
- Как же я смогу отличить их от других? Вдруг отдам кому-нибудь из моих подружек?
- Я буду ставить красным карандашом крестик в левом углу конверта...
- В синем кружочке, - пошутила Тоня, и я понял, что она согласна на переписку.
Все засмеялись, но смех тот был многозначительным... Нина Васильевна перевела разговор на другое, начав рассказывать свою крестьянскую родословную, главная суть которой была в том, что она с мужем и детьми бежала в Москву из села Облезки, Починковского района Смоленской области, когда началась коллективизация и раскулачивание. Их дед Василий с бабкой уже были куда-то сосланы, но хлопотами Митрофана Яковлевича, отца Тони, который чудом пробился к всесоюзному старосте Калинину, родителям разрешили вернуться в Смоленскую область... Сейчас Нина Васильевна работала председателем профсоюзного комитета швейной фабрики "Большевичка".
15
В редакцию газеты "Мужество" на Северо-Западный фронт я вернулся один. Сережа Репников на несколько дней задержался в Москве, чтобы в своей домашней лаборатории проявить снимки и сразу же сделать в цинкографии "Красной звезды" клише.
Доложил я Поповкину о выполнении задания, но так неумело, что он, бывалый человек, с ходу спросил меня: "Влюбился в Тоню Крупеневу?" И чем больше я доказывал ему, что он ошибается, тем веселее улыбался Поповкин, убеждая меня: никакого, мол, греха в этом нет; чем чаще человек влюбляется, тем скорее созревает его мудрость, ибо, как известно, в сердечных страданиях куется мужской характер и быстрее познается смысл жизни.
