К счастью, подоспела наша типографская автоколонна, следовавшая из Могилев-Подольска. У "мерседеса" собрались все наши шофера и вынесли приговор: машина загублена, ибо запчастей не найдешь к ней, да и на буксир нельзя взять - передние ее колеса неуправляемы. Начальник издательства капитан Турков дал команду столкнуть легковушку на обочину и оставить ее там под охраной водителя Яберова. В Виннице, мол, поищем автобатальон и посоветуемся, как выйти из трудного положения. Я пересел в один из наших грузовиков, и мы двинулись дальше. А через несколько дней услышал от Туркова, что Яберов на время отлучался со своего "поста" в недалекое село Комаров, а когда вернулся, "мерседес-бенца" не оказалось на месте. Нашлись умельцы и уволокли его...
- Ну, как настроение? - спросил у меня Хвалей.
- Виноват, товарищ полковник... Наказывайте.
- За что?
Я рассказал о брошенной машине, чувствуя свою ответственность за нее. И тут увидел, что лицо Ушеренко побагровело. Понял: о "мерседесе" он еще не докладывал начальнику политотдела.
Хвалей какое-то время молчал и хмурился. Потом, не отрывая глаз от бумаг на столе, сказал:
- За машину спрос не только с тебя, но и с начальника издательства. Тебе зачтется, если выполнишь задание командующего армией. Очень важное.
Я не верил своим ушам: мне задание от прославленного генерал-полковника И. В. Болдина, который еще на марше армии, в румынском Брашеве, сменил не менее прославленного генерал-полковника Трофименко!..
- Выполню, товарищ полковник!
- Не говори гоп! - Хвалей скупо засмеялся. - Надо срочно издать брошюру с приказами Верховного Главнокомандующего, где объявлена благодарность войскам нашей двадцать седьмой армии. В Виннице это сделать невозможно.
Я молчал, поняв, что задача действительно не из легких.
- Денег на типографские работы у нас нет, - напомнил Ушеренко.
- Неужели откажутся бесплатно печатать приказы товарища Сталина? - я искренне удивился.
Хвалей насмешливо посмотрел на меня и сказал:
- Ну, вот что, Стаднюк, собирайся в Киев. Бери грузовик, получи в нашей хлебопекарне мешок муки, захвати в военторге крой хрома на пальто и крой на сапоги... Я распоряжусь... Запасись документами, - он требовательно посмотрел на Ушеренко. - А дальше твое дело. Без брошюры с приказами не возвращайся!..
В Киев мы ехали на полуторке. За рулем - шофер Сайченко, в кузове наши "мужественники" - печатник, наборщик и майор Семен Глуховский, который направлялся в Москву в отпуск, надеясь в Киеве скорее достать билет на поезд. Остановились в квартире моего брата Якова на улице Горького, 45. Машину поставили во дворе под неусыпной охраной Сайченко.
Уже в день приезда я обегал все уцелевшие киевские типографии. Никаких надежд на успех! Не было бумаги, краски, нужных шрифтов, не хватало рабочих рук. Никто из киевских издателей не откликнулся на мои просьбы и богатые посулы.
Растерянный и подавленный, вернулся я вечером к брату на квартиру. Семена Глуховского не застал - он уже отбыл на вокзал.
Яков Фотиевич сочувственно выслушал мои жалобы и сказал:
- Не получилось сегодня, получится завтра. Этот майор Глуховский сказал о тебе, что ты парень оторви да брось - энергичный, напористый. Только не хватает у тебя какой-то холеры. Не помню слова... Что-то похожее на ерундистику... Вот этой ерундистики, говорил, пока тебе недостает.
- Может, эрудиции? - уязвленно переспросил я.
- Во-во! Эрудиции!.. А что оно такое, эрудиция? - брат разговаривал со мной только по-украински.
- Ну, общая культура, начитанность, знания истории искусств... - я мысленно корил Глуховского за его словоизлияния перед братом, тем более что мне лично он никогда не говорил о моей недостаточной культуре, хотя я и сам немало размышлял над этим.
- Ты в скольких школах учился, пока закончил десятилетку? - спросил у меня Яков.
- В одиннадцати, - угрюмо ответил я. - Да и то благодаря тебе и Афии. Подох бы с голоду, если б не вы...
- То-то и оно! - Яков недобро засмеялся. - Попробовал бы твой Глуховский пожить на Украине в тридцатые годы, узнал бы, что такое "ерундистика"! - и вдруг разразился густой бранью в адрес Сталина особенно за репрессии. Яков, член партии с 1922 года, исключался из ее рядов и чудом избежал ареста.
Я был потрясен, ибо никак не связывал минувший голод, раскулачивание середняков, жестокие репрессии с именем Сталина, боготворил его личность, а на фронте ходил в атаки с кличем: "За Родину, за Сталина!", славил его в передовых статьях нашей газеты, страшился возмездия, когда при публикации в "Мужестве" его приказов или речей в бытность моего секретарства или при моем дежурстве по номеру вкрадывались опечатки. И еще мне страшно было за Якова: болтнет подобное вне дома, и пропадет...
Мы с Яковом серьезно поругались и потом еще многие годы при встречах продолжали спор, не находя общих точек зрения. Яков несколько смирился только в 1962 году, когда я опубликовал роман "Люди не ангелы", показав в нем тридцатые годы с их страшным голодом, повальными арестами и принудительной коллективизацией.
