– В своем обращении к суду, – невозмутимо продолжила читать жена, – подсудимый цитировал стихи. В частности, он заявил, что «всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет».
По стилистике это была такая немножко провинциальная журналистка, с кучей ненужных деталей и словами вроде «неволя».
Я хотел было в свое оправдание упомянуть одного генерала МВД, с которым я однажды ехал в СВ. Но он тогда так нажрался, что я подумал, а может, не стоит. Вдруг и с ним не все гладко, и никакой он и не генерал вовсе, а всего лишь прапорщик. Просто очень толстый и старый.
В деревне меня редко просят поработать в огороде – щадят мою поэтичную натуру.
Но тут подошло время сбора картошки, а это ритуал священный. Жена обратилась ко мне с просьбой снизойти до них, до крестьян.
Первые четыре картофелины дались мне легко. Я бы даже сказал, что это был триумф. А дальше дело пошло туго. Поясница впервые за долгие годы осознала, что она у меня есть, и сильно озадачилась. Голова стала тяжелой, и вовсе не от идей, бедра затряслись. Когда картошка начала мне подмигивать, я не выдержал.
– За что все это мне, кандидату наук, – сказал я вслух.
Сказал самому себе, поскольку вокруг меня, кроме картошки, никаких форм жизни не было, а потребность высказаться была.
Я, автор нескольких книг и одной научной монографии, человек, читавший Платона и блаженного Августина в подлиннике, стою раком на целине, как Брежнев!
Но тут я устыдился, и мне даже стало дурно.
– Тоже мне, граф де Ля Фер! – воскликнул я в сердцах. – Деревенские старухи как миленькие корячатся, а этот блаженный Брежнев нос воротит, тьфу, противно!
Отчитав себя таким образом, я продолжил честный труд во славу тещи, так как это был ее огород.
А вечером за чаем жена пересказала мне свой разговор с соседкой, которая, как оказалось, в тот день на соседнем участке собирала картошку одновременно со мной:
– Какой хороший у тебя мужик. Сам с собой поругался, тебе и делать ничего не надо. Экономно.
У нашего соседа в деревне, двадцатилетнего Ромика, внезапно образовалась девушка.
Ничего не предвещало. Ромик жил в покосившемся доме с дворняжкой и наглым котом, и до комплекта ему не хватало только коровы и злого почтальона.
Девушка у Ромика появилась в пятницу в сумерках. Я услышал за забором их голоса. Забор у нас глухой, а ковырять дырку было уже поздно, так что мне пришлось по-старушечьи подслушивать. Ромик с девушкой много шутили, смеялись и говорили друг другу все эти великие глупости, которые делает великими человек рядом.
В девять вечера они ушли в дом и больше не вернулись (я прождал их под забором час). Свет они не включали (иначе сирень над забором была бы подсвечена). Версия со сном следствием отвергается сразу же: в девять вечера в нашей деревне ложатся спать только Артем и я.
И лучшей в мире доро́гой, до первой утренней птицы, меня этой ночью мчала атласная кобылица[1]. Точнее не меня, а соседа. Меня уже давно кобылицы не мчат – меня укачивает.
Следующим утром я первым делом спрятался за шторой у окна нашей спальни на втором этаже, откуда участок Ромика виден как на ладони (накануне я не решился подняться сюда – боялся пропустить в их курлыканьи что-то важное).
Ромик появился довольно скоро, слишком бодрый для бессонной ночи (или же эти молодые все так по утрам выглядят, а я просто забыл). Потом на крыльцо вышла дворняга, за ней кот. Девушки не было. Я проторчал у занавески не меньше часа, как давеча под забором. Я понимал, что вероятность появления вчерашней девушки на крыльце с каждой минутой уменьшается, и гораздо более вероятным становится появление на крыльце коровы или злого почтальона.
Но куда она делась? Уехала посреди ночи? Ушла к незнакомым соседям? Полдня я поднимался на второй этаж к занавеске: девушка так и не появилась. Вариантов не оставалось, я ведь не какой-нибудь там непрофессиональный истерик: у меня за спиной восемь сезонов детектива «Касл».
Я решил посвятить жену в дело о «Деревенской резне», как я его про себя назвал. Я подготавливал ее и так настойчиво повторял, чтобы она не волновалась, что она разволновалась.
Жена выслушала мою версию, в которой фигурировал закопанный в грядке с укропом труп.
– Вызываем полицию? – спросил я, закончив.
– Врача.
– Кому?
– Тебе. Девушка вчера у Ромика действительно была, но только в телефоне. Он с ней по громкой связи разговаривал. Я из спальни видела.
И мне вдруг стало так жалко его, честно спящего в пустом доме.
Хотя для трупа в грядке с укропом такой финал, безусловно, к лучшему.
В семь лет я врезался на велосипеде в фонарный столб. Я ехал, глядя назад через плечо. Спереди, в отличие от сзади, было не интересно, но оказалось, что головой назад я передвигаюсь плохо.
С тех пор и началось: всякие стихи и прочие аномалии.
