В грозовые дни
— Вы спрашиваете меня, гд я былъ на прошлое Рождество и какъ его проводилъ? Очень скверно провелъ я его, товарищъ, потому что былъ я въ могил.
— Какъ же васъ угораздило въ нее попасть?
— Очень просто и на законнйшемъ основаніи. Извстно, какъ попадаютъ въ могилу — въ качеств мертвеца.
— Виноватъ: разв я имю честь говорить съ привидніемъ?
— Нтъ, не съ привидніемъ, хотя многимъ и очень хотлось бы, чтобы я былъ не боле, какъ привидніемъ. А дло въ томъ, что аккуратъ подъ Рождество, 24 декабря 1905 года, въ четыре часа пополудни, на Соборной площади города Я. меня разстрлялъ карательный отрядъ.
— Разстрлялъ?
— Не врите?
— Признаюсь, такой разстрлъ съ живымъ разстрляннымъ я видалъ раньше только на сцен, въ мелодрам «Донъ-Сезаръ де-Базанъ».
— Тмъ не мене, такъ оно и есть, какъ я вамъ докладываю: разстрлянъ — и живъ, брошенъ.
Проживалъ я себ въ Я., мирно и тихо учительствуя, а между учительствомъ столь же мирно и тихо втолковывалъ любезнымъ моимъ латышамъ, что «въ борьб обртутъ они право свое». Настоящимъ революціонеромъ, каковъ я есмь сейчасъ, я въ то время еще не былъ и самъ себя за революціонера не почиталъ. Такъ сочувственникъ изъ горяченькихъ, обыватель, поющій революціонныя псни и ходящій съ краснымъ флагомъ. Въ пресловутые «дни свободы» я плъ, вроятно, немного громче другихъ и красный флагъ носилъ съ большимъ шикомъ, чмъ другіе. Потому что оказался записаннымъ въ сыщическую книгу живота, впрочемъ, скоре смерти, чмъ живота! — и отмченъ въ ней, какъ особо вредный экземпляръ и нарочитый столпъ крамолы. Конечно, я подобной аттестаціи даже и не подозрвалъ, въ мысляхъ не было. Хорошо-съ вооруженное возстаніе до Я. не дошло, временнаго правительства мы не учреждали, республики не объявляли, — такъ, поиграли слегка въ словесную революцію до предловъ, терпимыхъ магистратомъ, и шабашъ. Тмъ не мене, 24 декабря, въ сочельникъ, я и еще двнадцать обывателей, ходившихъ съ краснымъ флагомъ, были разстрляны и брошены во рву на Соборной площади. Я воскресъ, двнадцать товарищей остались на томъ свт. Да-съ…
Помню, сижу я себ дома, какъ добрый человкъ, и самымъ смирнымъ и благодушнымъ манеромъ правлю ученическіе тетрадки. И вдругъ передо мною страшилище: казачина.
— Вы будете учитель?
— Я буду учитель.
— Пожалуйте.
— Куда?
— Такъ что начальство приказываетъ. Пожалуйте.
— Какое начальство?
— Не могу знать. Пожалуйте.
— Твое, что ли, начальство?
— Никакъ нтъ. Пожалуйте.
— А если я не хочу жаловать?
— Тогда я васъ нагайкою погоню. Пожалуйте…
Парень серьезный, разговоръ серьезный, нагайка серьезная. Бываютъ аргументы, противъ коихъ возможно спорить только съ револьверомъ въ рук, а его-то какъ разъ у меня и не было. Хорошо. Ничего не подлаешь. Иду.
Привелъ меня казакъ къ полковнику. Симпатичнйшая рожа. Чистый такой, сытый. Должно быть, вальсъ отлично танцуетъ и ноктюрны на фортепіанахъ можетъ играть. Учтивый.
— Чмъ могу вамъ служить?
— Я не знаю, приказано явиться, меня вашъ казакъ пригналъ.
— Ваша фамилія?
Называюсь.
Смотритъ въ «книгу живота».
— А! Вы такой-то?
— Да, я такой-то.
Черкнулъ въ «книг живота» что-то карандашомъ и говорить ординарцу своему:
— Этого — къ тмъ.
Ординарецъ отвчаетъ:
— Слушаю-съ.
И машетъ рукою солдатамъ, чтобы меня окружили. Цлыхъ четыре архангела выросло. Одинъ другого здорове.
А полковникъ — ко мн съ тою же учтивостью:
— Можете итти. Не задерживаю васъ боле.
Шествую съ архангелами, и кажется мн, что я во сн. Ничего не понимаю. «Этого — къ тмъ». Почему я «этотъ»? Какіе «т»? Почему, если я — «этотъ», то меня надо «къ тмъ»? Хорошо это или дурно? Къ добру или худу? Обращаюсь къ стражамъ моимъ:
— Куда вы меня ведете?
А мн — вмсто отвта — въ зубы. Молча. Сразу — справа и слва. Наотмашь, муслаками кулаковъ. Только искры изъ глазъ посыпались.
Ну, значитъ, плохо мое дло, — попалъ я на серьезный народъ и готовятъ мн расправу серьезную.
Вывели на Соборную площадь. Гляжу: тутъ и Генрикъ Ользенъ, и Кристенезеръ, и вс наши, которые ходили съ краснымъ флагомъ и пли революціонныя псни, подъ стражею. Народа на площади, кром насъ и солдатъ, ни души. Вс ставни закрыты. Страшно стало. Боялся, не вздумали бы пороть нагайками.
Не долго держали въ недоумніи. Тамъ у насъ въ Я. на Соборной площади канава есть, довольно глубокая, почти рвомъ ее назвать можно. Берутъ насъ, рабовъ Божіихъ, и ставятъ рядомъ — всхъ тринадцать — на край этой самой канавы, спиною къ ней, а передъ нами вырастаютъ христолюбивые воины съ ружьями… Я къ Ользену:
— Генрикъ, что это?
А у него языкъ отнялся, и только изъ одного угла рта слюна течетъ свтлая, длинная.
Я къ Кристенезеру. А онъ гладитъ самъ себя по мховой шапк, будто по волосамъ, и колни у него гнутся, какъ лайковыя или ватныя. И когда я увидалъ это, что у Кристенезера ватныя колни, напалъ на меня ужасъ. Кто-то подходилъ, что-то говорилъ. Ничего не понимаю, ничего не помню, ничего не вижу, ничего не слышу, и потомъ сразу — тьма. Такъ и не видалъ и не слыхалъ, какъ меня разстрляли, и сталъ я, въ нкоторомъ род, покойникомъ, по крайней мр, офиціальнымъ.
