– Комарова, – еще лицемерней одернул Олег Евгеньевич, – звонки не работают.
– Бывает, что на лестнице света нет, а в квартирах есть.
– Значит, людей нет дома или не хотят открывать. И вообще, что тебе от них нужно?
– Не знаю… Наверное, убедиться, что они есть. В самом деле, глупость. Пошли.
Перила и ступеньки не предавали, не менялись, не подставляли подножек.
Ступенька. Еще ступенька, промежуточная площадка, поворот. Историк не мог видеть древнего орнамента вдоль потолка, но знание почти заменяло зрение. Интересно, кому пришло в голову скопировать керченскую находку?
– Алик…
– Что?
– Ничего… Ты не молчи, ладно?
– И не собираюсь. Как раз хотел спросить, куда это ты сорвалась?
– Саша позвонила. Хотела встретиться. Срочно… Который час? У меня часы отстали.
– Без десяти, то есть уже без семи шесть.
– Значит, не отстали. Почему так темно, сейчас ведь не ноябрь?.. Постой, я Геннадию позвоню. – Комарова вытащила телефон. В тишине парадной раздался безликий женский голос, сообщивший, что абонент находится вне зоны. Новый звонок – то же самое. И еще, и еще…
– Алик, позвони!
– Кому?
– Все равно! У меня что-то с телефоном.
Олег Евгеньевич набирал полковника, Соню, Егорова, такси, «Скорую»… Мобильные телефоны были вне зоны или временно отключены, стационарные сбрасывало.
– Алик, а ведь мы теперь, как Стас. Это мы для всех «вне зоны», а нам кажется, что другие.
– Просто здесь какой-то сбой со связью, зато у бабок до тебя дозвонились. Вернемся?
– Нет! Только не туда! Теперь позвони мне.
Через полминуты выяснилось, что друг другу они дозваниваются. Заодно Шульцов набрал старух, раздались обычные длинные гудки, но трубку не сняли.
– Хватит! – велел не столько Комаровой, сколько себе самому Шульцов, засовывая телефон в портфель. – Хватит сходить с ума в питерской парадной. Живо вниз, через десять минут мы будем в метро.
Олька кивнула и, кажется, всхлипнула, Шульцов ухватил ее за руку, как тридцать с лишним лет назад в пионерлагере, но тогда они всего лишь бежали от грозы. Всего лишь…
До сего часа Олег Евгеньевич не представлял, что ухоженная лестница престижного дома может стать звонко-жуткой. Их шаги грохотали, будто по ступенькам несся взвод каменных командоров. На первом этаже Колоколька не удержалась – принялась трезвонить в квартиру с пижонской дверью. Пижоны либо не слышали, либо не открывали.
– Алик, – прекратив рваться в чужую квартиру, забеспокоилась Ольга, – а как мы выйдем?
– Как вошли, ногами! – по-хамски рявкнул Шульцов, в глубине души понимая, что входную дверь им не открыть.
Он ошибся, тяжелая металлическая махина оказалась не заперта. За ней лежал двор, наполненный ночью, как термос чаем. Напротив, за аркой с ее титаническим украшением, пролетали машины и шли люди. В какой-нибудь полусотне метров.
– Господи, – выдохнула Олька, – выбрались. Ну и курица же я, как оказалось…
Шульцов не ответил, думая об этих пятидесяти метрах по пустому – ни машин, ни людей – двору. Уж лучше бы они уперлись в наглухо задраенную бронированную дуру, а сверху спустился крокодил. Тот самый, чуковский, что разгуливал по Таврическому саду в галошах.
– Ольга, – тихо велел историк, – пойдем вдоль стены и держась за руки.
– Паровоз? – поняла сразу погасшая Комарова. – Хорошо, давай вдоль стены…
Началось, когда они прошли метров десять. Положенные к трехсотлетию Петербурга плитки под ногами Шульцова словно бы поползли. Ученый успел отшагнуть, и тут часть мостовой рухнула в возникшую прямо на глазах дыру, из которой шибанула струя пара. Комарова тоже отскочила, и новорожденная фумарола не причинила никому вреда, только в лицо плеснуло банным жаром.
– Назад!
Вернуться помешала новая трещина, откуда с паровозным свистом рванул белый столб; пришлось шарахнуться от казавшейся спасительной стены. Пар лупил во всю мощь, темный двор стремительно заволакивало белесой мглой.
– Уж лучше бы поезд… – прошептала Колоколька.
Они бестолково топтались на месте, боясь сделать шаг и понимая, что не делать его нельзя. Их никто не видел, как и новоявленного Йеллоустона, а если и видел, то МЧС, аварийка, или кому теперь положено усмирять городские гейзеры, в лучшем случае лишь выезжала. Шульцов все же попытался набрать «ноль один» – телефон, как и следовало ожидать, сбросил.
– Алик, смотри!
Впереди был перс из треклятой квартиры. Он гулял, то есть, не снисходя до аварии, целеустремленно скреб камень в извечном кошачьем стремлении закопать следы своего пребывания. Школьная мысль о том, что животные чуют, где безопасно, позорно разбилась о суеверный ужас. Кот закончил копать и уселся, обкрутив себя толстым хвостом; жмущиеся друг к другу мужчина и женщина переглянулись и сделали шаг, который стал бы для Ольги последним, не отшвырни ее к стене некто непонятный, вынырнувший из жаркого тумана. Шульцов отпрянул сам, в ужасе глядя на достойный петергофского Самсона столб кипятка.
