А вскоре все мысли несчастного и сам его рассудок растворяются в агонии. Одежда сгорает первой, оставляя его нагим, жалким, корчащимся и вопящим от боли. Его кожа превращается в уголь. Его легкие начисто выжжены горячим воздухом, и горло конвульсивно сжимается. Наступает удушье.
Когда пламя стихает, несчастный лежит в тишине, не ведая, жив он или мертв. Пока его слуха не касается воинственный призыв: «Вейдер жив! Вейдер жив!»
Рядом появляется длинная и худая фигура Верховного лидера. И тени, бесконечные тени, накрывающие его, Кайло — беспомощного калеку, не способного за себя постоять. Не имеющего сил, чтобы даже отвернуться.
— Вейдер жив! — восклицает Сноук, и повторяет это заклинание снова и снова, пока тени накрывают Кайло вихрем, опутывая его в кокон и заковывая в броню, которая будет отныне его пленом и его спасением. Темницей, из которой нет иного выхода, кроме как слияние с Силой; ибо его тело отныне неотделимо от этого доспеха. Он ничего не видит и не слышит; отныне он — не хозяин себе самому. Его жизнь подчинена нескончаемой боли, чтобы заглушить которую он готов пытать и убивать, но зачем все это? К чему величие, завоеванное ценой мученичества?
С криком Кайло приходит в себя и тут же, позабыв обо всем, касается своих коленей, ступней, проверяет сохранность кистей рук — одна за другой. Повинуясь безотчетному, удушливому страху, он рыдает, не помня себя, когда раз за разом убеждается, что его тело, хоть оно изранено, и в крови у него до сих пор держится яд — незримое орудие пытки, тем не менее, это тело: его руки и ноги все еще целы. Его легкие могут дышать самостоятельно. Его горло не сковано вокодером. О Сила… вот она, истинная свобода — не зависеть ни от многочисленных электронных протезов, ни от дыхательного аппарата! Вот оно, величайшее богатство — здоровье, сила, собственное тело, принадлежащее только ему и никому другому! Вот она, власть — быть самому себе хозяином! Вот оно, единственное счастье!.. Как он прежде не видел этого? Как мог не понимать этого?
Не отвлекаясь от своего судорожного занятия, Бен старается восстановить дыхание и горько хохочет, так что видя неестественную обстоятельность его то и дело повторяющихся действий и слыша этот приглушенный, жалобный смех, любой решил бы, что пленник совершенно спятил.
И вновь на его устах тот же вопрос: «Почему?»
Почему он должен страдать? Зачем нужен такой варварский урок?
Но ответом по-прежнему служит лишь тишина.
Он держится еще несколько дней. Подходит к концу пятая неделя его заточения, когда Кайло немеющими губами и странно чужим, осипшим голосом произносит требуемое Диггоном извинение, а в душе клянется, что настанет день — и он собственноручно прикончит этого человека. Майор, кажется, угадывает его мысли и усмехается.
На сей раз у пленника в распоряжении чуть больше суток, чтобы прийти в себя. Это время свободы от боли честно куплено ценой унижения, его нельзя растрачивать впустую. Однако Кайло, не способный больше ни на что, просто лежит, позволяя мускулам расслабиться, и беззвучно рыдает, проклиная себя — на сей раз, только себя одного.
Вместе с противоядием ему дают сильное обезболивающее, от которого Кайло немного пьянеет. У него отчаянно кружится голова, и в ушах стоит шум. Перед глазами плывут огромные черные пятна.
В таком состоянии он не сразу замечает касание сильных, уверенных и теплых рук. Кто-то незнакомый, и в то же время кажущийся близким держит его, приговаривая слова успокоения, а сам Кайло, опасаясь поверить тому, что происходит, убеждает сам себя, что это всего лишь очередной морок, обман воспаленного сознания.
— Кто ты? — спрашивает он, почти не слыша собственного голоса.
Но ответ доходит до него на удивление четко:
— Я — такой же узник, как и ты.
— Не знал, что они тут держат еще кого-то, — слабо бормочет Кайло, утыкаясь лбом в стену и захлопывая веки.
Постепенно до него доходит, что здесь просто не может быть никого. А впрочем… так ли важно, где реальность, а где бредовые фантазии? Главное, что он впервые за много дней не чувствует себя в одиночестве, брошенным всеми, обреченным. Он так невероятно рад, что даже моральная боль от поражения, пришедшая на смену физической боли, внезапно ослабевает, и слабость, съедавшая его с нарастающим упорством все последние дни, теперь кажется почти незаметной.
Кайло медленно сползает по стене вниз и окончательно забывается то ли сном, то ли беспамятством. Его измученное тело старается не упустить даже малейшей возможности отдохнуть.
Он не слышит, как над самым его ухом проносится легкий шепот: «Спи. Этой ночью ни боль, ни чужие воспоминания тебе не помешают». Кто-то или что-то как будто накрывает его невидимым одеялом, согревая и позволяя окончательно расслабиться.
Когда пленник обретает способность мыслить, Диггон снова приходит к нему для разговора, рассыпаясь в убеждениях не упрямиться больше. «Давайте начистоту. Долго вы все равно не протянете, — настаивает разведчик. — Вы уже близки к тому, чтобы сдаться, так почему бы не прекратить все разом и немедленно? К чему вам лишние страдания?»
