Рен выдавил из себя это признание отнюдь не сразу, как только неотвратимая правда, произнесенная Диггоном, насмешливо коснулась его слуха. Нет, он долго не желал признаваться себе. Он спорил с собой, безмолвно плача от восторга и изумления, от бессилия и счастья. Он искусал себе все пальцы и губы до крови. Он готов был рвать и метать, но вместо этого, на удивление, впервые за долгие годы удерживал сам себя от неистовства и разрушения. Вместо этого он продолжал сидеть, по-дурацки глядя в одну точку, улыбаясь и рыдая одновременно.
Признание далось ему нелегко. Но оно, по крайней мере, облегчило его совесть, позволив больше не обманывать себя самого, не отрицать очевидного и прекратить, наконец, глупый внутренний спор.
В это и вправду невозможно поверить — как он день за днем не отпускает от себя мыслей о крохотном худом теле в своих руках, о стальном запахе ее пота, о гневных складках у краев губ и о горделивой ее осанке, когда Рей торжествующе расхаживала вокруг него, поверженного, израненного, истекающего кровью и теряющего сознание — и как опьяняют его эти мысли. Теперь-то он знает, что такое бесконтрольный интерес к женщине, необъяснимая, изнуряющая тяга. Безумие, которому поистине нет конца. Ловушка, от которой он уходил так долго, но в которую вдруг угодил, когда меньше всего ожидал этого. Джедаев учили не поддаваться страстям; ситхов — управлять страстями как орудием для достижения цели. Но никто не погружался, как он, Кайло Рен, в самую гущу бушующего урагана.
В душе Кайло стремительно разрастались уродливые, темные ветви страха — страха перед той мрачной неизвестностью, которую сулил ему такой поворот. Быть может, где-то в другой жизни, где они оба были бы не потерянными одаренными детьми, а счастливыми и состоявшимися личностями; где его не раздирали бы надвое Свет и Тьма; где он мог бы стать совершенно другим человеком — обычным человеком; открытым, немного застенчивым парнем в белой сорочке и кожаном жителе с внутренней кобурой для бластера, сыном своего отца, юным контрабандистом, каким иногда видел себя в детских мечтах, — в этой жизни любовь могла бы принести счастье ему, им обоим. Но сейчас его ожидали только новые сомнения, новые муки, новый соблазн. Опять бороться с собой, преодолевая слабость, торопливо твердя себе, куда может завести мужчину отчаянная страсть. Поочередно припоминая то деда, отдавшего себя в рабство Императору во имя любви, то Дэрриса, предательски поддавшегося жажде обладания и умершего в назидание другим рыцарям, то отца, который так и не сумел стать безмолвным слугой горделивой и деспотичной Леи Органы.
Страшно подумать, что будет, если учитель узнает о том, что еще один его ученик не сумел подавить в себе мужской инстинкт и возжелал запретного? А может быть, он уже знает? Может, он оказался куда прозорливее самого Кайло, и тот его упрек вовсе не ограничивался одной насмешкой?..
Если подумать, то Сноук вероятнее всего давно угадал, что происходит. Коль скоро даже этот хаттов слизняк Диггон без особого труда разглядел то, чего сам Кайло не заметил разве что потому, что не желал замечать.
Впрочем, даже если и так, что с того? Теперь, когда он крепко пойман. Ему пора, позабыв о гордости, признать раз и навсегда, что его сил не хватит, чтобы освободиться. На сделку с властями Республики он не пойдет, помощи от врагов не примет, а Верховный лидер, похоже, и вправду бросил его на произвол судьбы. Выходит, его смерть — лишь вопрос времени.
Рыцарю Силы полагается принять свой жребий достойно — не пытаясь вывернуться благодаря влиянию матери, и не прибегая к унизительным отговоркам, вроде помутнения рассудка. Кайло старательно подавлял боязнь, напоминая себе о том, что любой жизненный путь конечен. Тогда почему же ему кажется особенно обидным умирать сейчас? Почему воля к жизни заговорила в нем так неожиданно?
Проклятье!
Рейми Дэррис, внезапно ожившей дочерью которого Рей себя назвала, был знаком Кайло лишь опосредованно — со слов тех людей, которые знали покойного рыцаря, начиная с самого Верховного лидера и заканчивая служителями храма на Малакоре. Но поскольку и первого ученика Сноука, и его второго ученика окружали одни и те же личности, молодой магистр поневоле слыхивал о брате Д’ашоре довольно много.
Он знал, что Рейми родился на Кореллии и обладал, судя по всему, характером, типичным для этой сорвиголовой нации, где каждый второй — контрабандист, солдат удачи, жулик и романтик. Бен помнил единственное изображение, сохранившееся в архивах храма: моложавый, крепкий парень, короткие светлые кудри, уверенный, лукавый взгляд из-под широких, белесых бровей — изумительно не похожий на него самого.
