Противники вошли с разных сторон, холодно и безмолвно поклонились друг другу, и, между тем как Гремин остановился у стола, на котором готовилась роковая трапеза, Стрелинский подошел к доктору, который без милосердия один-одинехонек гонял шары по биллиарду. Больно душе видеть людей перед поединком, еще больнее быть посредником в оном. Невольно желаешь зла другому, потому что желаешь сохранения своему товарищу, и это чувство проливает на все церемонную принужденность, между тем как все стараются быть необыкновенно веселыми - соперники, чтобы показать свою смелость, а секунданты, чтоб поддержать ее.
Валериан, познакомясь на переезде с доктором-оригиналом, шутя спросил его, обращаясь к прерванному в карете разговору:
- Не отступаетесь ли вы, любезный доктор, от чудесной гипотезы своей, что когда-нибудь люди научатся прививать детям хорошие качества, как коровью оспу, и лечить от страстей, как от прилипчивых болезней?
- Для чего мне быть отступником от своих рассуждений, когда вы не хотите покинуть свои предрассуждения? - отвечал доктор и положил красный в лузу.
- Жаль, право, что я не родился позже веками пятью: очень бы любопытно посмотреть, как станут вылечивать от любви шпанскими мушками или от злости припарками и лигатурами!
- От злости и теперь в простом народе лечат припарками и перевязками, так, как в старину от сумасшествия чахоткою, - только едва ли с успехом. Но почему не предположить, что, при всеобщем усовершении наук, нужнейшая из них не выйдет из настоящего дряхлого своего младенчества? Тогда, Валериан Михайлович, мне бы гораздо приятнее было предупредить вашу раздражительность какими-нибудь сладкими пилюлями, нежели вытаскивать свинцовые из ваших костей.
- То-то будет золотой век для медиков!
- Золотой для медицины, а бессребреный для медиков, которые до сих пор, наравне с крапивным семенем судей, живут на счет глупости, или пороков, или бедствий человеческих!
- Почтенный доктор... - прервал речь его артиллерист, заряжая вторую пару, - решите спор наш: я говорю, что лучше уменьшить заряд по малости расстояния и для верности выстрела, а господин ротмистр желает усилить его, уверяя, что сквозные раны легче к исцелению, - это статья по вашему департаменту.
- Дайте руку, господин пушкарь в превосходной степени. Мы должны быть друзьями и соседями, не только потому, что ваше училище, где научают убивать по правилам, рядом с нашею клиникою, где учат исцелять людей, но и потому, что природа всегда подле яду помещает противуядие. Вы смеетесь, вы говорите, что это два зла вместе, - пусть так. Только увеличьте заряд, если нельзя вовсе его уничтожить. На шести шагах самый слабый выстрел пробьет ребра; и так как трудно, а часто и невозможно вынуть пули, то она и впоследствии может повредить благородные части.
- Высокоблагородные части, - сказал, улыбаясь, Гремин, - мы оба штаб-офицеры; но шутки в сторону, доктор: откуда почитаете вы всего безопаснее вынимать пулю?
- Из дула, - отвечал доктор очень важно. Все засмеялись.
- Не угодно ли будет, князь, снять эполеты? - сказал один из секундантов, укладывая пистолеты в ящик. - Золото - слишком видная цель для противника.
- Вы так строги, любезный посредник мой, что я того и жду приглашения оставить здесь и голову, потому что она еще виднейшая цель...
В это время послышался стук у двери. - Боже мой! - воскликнул артиллерист, закрывая плащом оружие. - Не дадут и подраться покойно! Кто там?
- Ездовой графини Звездич спрашивает майора Стрелинского, - произнес за порогом маркер, точно таким же голосом, как возвещает он "двадцать три и ничего!".
Стрелинский одним прыжком был уже в сенях.
- Вас просит видеть какая-то дама, - сказал Гре-мину трактирный мальчик, вбегая с другой стороны. Князь вышел, пожимая плечами. Но вообразите его изумление, когда стройная незнакомка отбросила вуаль с лица своего и в ней он узнал Ольгу со всеми прелестями юности, в полном вооружении невинности и собственного достоинства.
- Ольга! - воскликнул он, пораженный еще более, чем удивленный. Ольга, вы, вы здесь?
