Хоть он за все время не слышал от этой женщины ни единой мысли, Ричард не ошибся, решив, что она умна. Вечерами ему бывало с ней интересно и весело, и ни один вечер не походил на другой. Она могла заставить вас совсем позабыть, что перед вами женщина, а потом с поразительной силой вдруг напомнить об этом. Легкий трепет ресниц, и она уже заглядывала в мужскую душу. Она умела предчувствовать настроение мужчины, которое еще только наступит, и приноровиться к нему. Если женщина так много всего может, то зачем ей еще иметь мысли! Проницательность, уменье подчиниться чужой воле, умелое обращение с мужчиной — вот все качества, которые нужны таким существам.
Слово «любовь» могло юношу напугать: она изгнала его из своего лексикона. Впрочем, может быть, оно ей уже надоело. Она вела свою игру на более высоких его чувствах. Она сразу поняла, что для него в женщине ново и что сильнее всего может его в ней привлечь. Подобно Нильской Змейке[142], меняя свое обличье, она изображала перед ним то падшую красоту, то насмешливое равнодушие, то порывистое безрассудство, то поверженное во прах высокомерие.
И что же? Ей все это так хорошо удавалось, потому что за всем этим набирало силу настоящее чувство.
— Ричард, я уже не та, что была, — с тех пор как встретила вас. Вы не откажетесь от меня окончательно?
— Никогда, Белла.
— Я не такая дурная, какою меня изображают!
— Вы просто несчастны.
— Сейчас, когда я узнала вас, я думаю, что это действительно так, и все равно я стала счастливее, чем была.
Историю свою она рассказала ему уже тогда, когда все дали этого тихого раскаяния были озарены лучами заката. Что сказать о ней? Это была обычная история женской жизни; кое-какие главы из нее были опущены. Ричарду многое было непонятно.
— А вы любили этого человека? — спросил он. — Вы говорите, что сейчас вы никого не любите.
— Любила ли я его? Он был дворянин, а я — дочь торговца. Нет, не любила. Только пожив с ним, я постепенно это поняла. А сейчас, если бы я не презирала его, я бы, наверное, его ненавидела.
— А разве можно обмануться в любви? — спросил Ричард, обращаясь не столько к ней, сколько к себе самому.
— Да. Когда мы молоды, обмануть нас очень легко. Если вообще существует такая вещь, как любовь, то мы открываем ее только после того, как мы ее долго швыряли и обкатывали. Тогда лишь мы наконец находим мужчину или женщину себе по душе, но уже слишком поздно! Мы уже не можем соединить наши судьбы с тем или той, кого любим.
— Как это странно! — пробормотал Ричард. — Она говорит то самое, что говорил мой отец. — Если бы вы его действительно любили, то я бы мог вас простить, — вырвалось у него.
— Не будьте так жестоки, мой строгий судия! Как может девушка разобраться в себе?
— Но у вас же все-таки было к нему какое-то чувство? Это был первый мужчина в вашей жизни.
Она не стала его разубеждать.
— Да. А первый, кто говорит девушке о любви, всегда ее ослепляет, если он не круглый дурак.
— В таком случае выходит, что то, что мы называем первой любовью, — нелепость.
— А разве это не так?
— Я-то знаю, что это не так, Белла, — решительно возразил он.
Но, как бы там ни было, она расширила его кругозор и научила его холодной трезвости. Девушек он презирал. Женщина — умная, храбрая, красивая женщина казалась ему существом несравненно более благородным, чем эти слабые создания.
Лучше всего ей удавалась роль прелестной бунтарки, негодующей на низкую несправедливость.
— А что же мне делать? Вы говорите, что мне надо измениться. А разве я могу? Что мне для этого делать? Разве люди добродетельные дадут мне возможность зарабатывать на пропитание? Они не возьмут меня и в горничные! Они не хотят меня к себе допустить. Я вижу, как брезгливо они меня обнюхивают! Да! Я могу пойти в больницу и распевать там песни за ширмой! Вы что, хотите, чтобы я заживо себя похоронила? Так знайте же, что я — существо из плоти и крови; я не могу превратиться в камень. Вы говорите, что я правдива, так вот я и буду говорить с вами откровенно. Позвольте же мне сказать вам, что я приучена к роскоши, и без нее мне не обойтись. Много раз я имела возможность выйти замуж, просто не было отбоя от мужчин, которые хотели на мне жениться. Но ведь надо быть дураком, чтобы жениться на такой, как я, не так ли? А я не могла сделаться женой дурака. Я должна уважать человека, за которого выхожу замуж. А не уважай он меня, я убедилась бы, что он дурак и жить мне было бы хуже, чем сейчас. А теперь… они могут сколько угодно изображать святош — я только смеюсь над ними!
И так далее. Говорились вещи еще более страшные. Она обвиняла всех жен. С каким-то зловещим торжеством говорила, что мужья не могут не изменять им. Эта отверженная прелестница почти убедила его, что право на ее стороне — так остро ее парфянские стрелы[143] разили святая святых нашего общества, так беспощадно сбрасывали с него все покровы.
