Он остался в библиотеке, продолжая раздумывать над этим вопросом, то преисполненный презрения к сыну, то снова одолеваемый непривычными для него сомнениями в собственной правоте; потрясенный, вызывающий жалость, даже если нанесенный ему сыном удар, от которого теперь он так жестоко страдал, и был заслужен.
Ричард сперва направился к Тому Бейквелу, и, как ни крепко тот спал, разбудил его, и велел оседлать ему лошадь и через час явиться к восточным воротам парка. Единственное, на что был способен Том по части всего героического — это быть преданным слугою своего господина, и, выполняя эти свои обязанности, он был убежден, что тем самым так или иначе приобщается к его славным деяниям. Он вскочил и, сделав поистине героическое усилие, окунул голову в холодную воду.
— Все будет исполнено, сэр, — заверил он.
— Послушай, Том! Если я не вернусь в Рейнем, деньги тебе все равно будут платить.
— Что мне деньги! Главное — возвращайтесь сами, мистер Ричард, — ответил Том.
— А ты стереги ее и смотри, чтобы никто не сделал ей ничего худого, Том.
— Миссис Ричард, сэр? — Том удивленно на него посмотрел. — Упаси бог, мистер Ричард… да что вы такое…
— Не спрашивай меня ни о чем. Делай то, что я тебе говорю.
— Ну что вы, сэр! Все будет сделано. Как тогда, на острове Уайт.
От одного упоминания об острове кровь в Ричарде вскипела, и ему пришлось некоторое время походить взад и вперед, прежде чем решиться постучать в комнату Люси. Стоило ему только вспомнить обо всей этой позорной конспирации, сделавшей его таким приниженным и несчастным, как последние остатки мужества его покинули.
На стук его ответил нежный любимый голос. Он отворил дверь — и вот он перед ней. Люси шагнула ему навстречу. За те несколько мгновений, которые прошли, прежде чем он заключил ее в свои объятья, он успел увидеть происшедшую в ней перемену. Он оставил ее девочкой — сейчас перед ним была женщина, расцветшая женщина; как она ни была бледна, стоило ей только увидеть его, как сразу же все зарделось — лицо, и шея, и грудь, проглядывавшая из свободного домашнего платья, — и от ощущения этой удивительной красоты сердце его застучало, а в глазах все поплыло.
— Милый! Милая! — вскричали оба и приникли друг к другу, и губы их слились в поцелуе.
Никаких слов. Душа его растворилась в ее поцелуе. Она совсем обессилела, он же, едва ли не так же ослабев, поддерживал ее, склонялся над нею и прижимал ее к себе крепче и крепче, пока тела их не слились воедино, и в том забытьи, в которое повергли его ее губы, он испил счастье этого поцелуя. Небеса даровали ему это счастье. Он усадил ее в кресло и, стоя теперь перед ней на коленях, обнимал ее. Грудь ее вздымалась, она не отрывала от него глаз: они светились так, как светится набегающая волна. Это юное создание при всей своей непосредственности и прямоте, очутившись в объятиях мужа, испытывало смущение — смущение женщины, несомой потоком женской любви; во много раз более соблазнительное, чем смущение девушки. И в десять раз страшнее становилось ему теперь потерять ее, по мере того как в отдалении — где-то на самом краю памяти — роковая правда к нему возвращалась.
Потерять ее? Все это потерять? Он поднял глаза к небу, словно моля господа подтвердить эти страшные слова.
Все те же ласковые голубые глаза! Глаза, которые часто являлись ему в сиянии заката; они были устремлены на него, и вдруг менялись в цвете, и трепетали, и сверкали, но одно было неизменно: светились они так, как светится набегающая волна.
И они были верны ему! Верны, самозабвенно добры, восторженны; полны небесной ангельской красоты! И она принадлежала ему! Она была женщиной — была его женой! Соблазн овладеть ею и умолчать обо всем был так велик; желание умереть у нее на груди так сильно, что все его существо теперь молило об этом. Он снова прижал ее к себе, но на этот раз так, как разбойник хватает сокровище — в движении этом были и торжество, и вызов. Всего лишь на миг. Люси, чья тихая нежность превозмогла порожденную встречей дикую страсть, слегка откинула назад голову и сказала почти беззвучно, в то время как веки ее трепетали в истоме:
— Пойди взгляни на него… на малютку, — а потом в великой надежде, что видеть его будет счастьем для ее мужа и что она с ним это счастье разделит, и вместе с тем обуреваемая волнением, оттого что еще не знает, какие в нем пробудятся чувства, она покраснела, и брови ее сдвинулись; она пыталась освободиться от какой-то странной неловкости, вызванной годом разлуки, неопределенности и непонимания.
— Поди взгляни на него, милый! Он тут, — слова ее звучали теперь отчетливее, хоть и говорила она все так же тихо.
Ричард отпустил ее, и она взяла его за руку, и он покорно пошел за ней к другой стороне кровати. Сердце его забилось при виде стоявшей рядом маленькой, завешенной розовым пологом кроватки, на которой белоснежные кружева сбились, как облака на летнем небе.
У него было такое чувство, что стоит ему только взглянуть на лицо ребенка, и он утратит мужество.
— Погоди! — закричал он вдруг.
