Подобная реконструкция, конечно, несовершенна. Она может иметь лишь отдалённое сходство с когда-то написанными строками Бояна, а потому и не претендует на то, чтобы стать литературным или историческим документом. Поэтому везде, где это можно было сделать без ущерба для размера, я облегчил орфографию текста. Мне важно было другое — показать тот рисунок пути, которым я шёл, надеясь проникнуть в загадочные глубины «Слова…».
Кем был тот, кто первым ощутил магию дошедшего к нему из веков написанного слова?
Привыкнув спускаться в глубины тысячелетий, бродить по звериным тропам в лесах каменного века, ловить рыбу рядом с заколами, оставленными на ручьях и речках первобытными охотниками, разводить огонь на (7, 201) покинутых ими кострищах, я полагал, что Время и Прошлое хранят не так уж много тайн, способных заставить быстрее забиться сердце историка.
Но за эти годы что-то произошло во мне самом, что-то сдвинулось в понимании не только прошлого, но и современности, от которой никто из нас не может уйти даже в самую дальнюю даль. Шаг за шагом я спускался всё глубже в прошлое, чтобы вынести и рассмотреть в свете сегодняшнего солнца то, что было мною найдено среди опавшей листвы времени.
Настоящий, полнокровный, живой мир, тот, где происходили какие-то события с предками героев «Слова…», захватил меня с первых же шагов своей яркостью, силой характеров, страстей. Этот мир, отражённый в строфах Бояна, был полон молодости и силы, дерзости и страсти.
Я прислушивался к словам Бояна, учился узнавать его интонацию, угадывать возможный поворот его мысли. И, знакомясь, сближаясь с его героями, начиная всё лучше понимать их, я проникался всё большей симпатией к Олегу Святославичу.
