Где Вы прочли у меня, что «Владимир Мономах — это ничтожество на великокняжеском троне»? (с.87) У меня сказано, что сын Всеволода Ярославича был «первым полугреком на российском великокняжеском троне, умным, хитрым, вероломным, добивавшемся своих целей любыми способами, но при этом как никто знавшим цену писаному слову, документу, остающемуся в веках и утверждающему юридические и психологические права его потомков на чужие престолы и земли» (7, 177).
Разница есть, не правда ли?
Вы усвояете мне утверждение, что «Боян был не просто сторонником Святославичей, а тьмутороканским или черниговским поэтом именно Святослава Ярославича, оставшимся на службе у его сыновей» (с.87). Но для чего Вам понадобилось отсечь первую половину этой фразы, в которой сказано, что это мнение не моё, а других историков? (6, 219) Чтобы упрекнуть меня, что я не знаю «всю огромную историческую литературу»? (с.87) Но об этом писали такие учёные, как Н.В. Шляков[40], А.В. Соловьев[41], М.Н. Тихомиров[42], на которых я ссылаюсь. Там же можно найти утверждение, что остатки поэм Бояна открываются не только в «Слове…», но и в «Повести временных лет», например, в описании битвы при Листвене[43].
Да ведь и Вы сами в 1950 г. писали, что «многие… исторические припоминания автора „Слова“, касающиеся событий второй половины XI в., взяты из песен Бояна». И далее: «Автор „Слова“ воспроизводит начало тех песен, которые Боян слагал в честь князей».[44]
Ну, а эти слова: «В пылу своих разоблачений А.Никитин доходит до отрицания вообще древней литературы домонгольского периода», — пишете Вы (с.89) и цитируете текст, где речь идёт о налёте церковности на текстах в результате возросшего влияния церкви в эпоху монгольского ига. Зачем же так? Любой читатель, открыв указанную Вами страницу, чуть ниже может прочесть прямо противоположное Вашему утверждению: «Слово о полку Игореве», отрывок «Слова о погибели Русской земли», «Слово о князьях», «Поучение Владимира Мономаха» — вот они, прекрасные, но ничтожные обрывки некогда великой и безвозвратно погибшей нашей древней литературы! И путь к ней — только через эти обрывки, в которых надо разглядеть полустёртые отпечатки жанровых и стилистических «матриц» домонгольской эпохи, которыми вольно или невольно пользовались их авторы…» (6, 217).
На стр. 92 Вы утверждаете, что исследователи «Слова…» никогда не видели «слоя» Бояна. Но ведь и это не так. Начиная с Н.А. Полевого и Ф.И. Буслаева, вплоть до Б.А. Рыбакова и В.В. Колесова, историки и филологи делали попытки определить и вычленить хранящееся в «Слове…» поэтическое наследие Бояна. Там же Вы пишете, что, якобы, я утверждаю, будто автор «Задонщины» непосредственно пользовался произведением Бояна. Такого утверждения у меня нигде нет. На самом же деле я постоянно подчёркиваю традицию преемственности: от Бояна — к «Слову…» и от «Слова…» — уже к «Задонщине» (7, 208), что ещё раз делает невозможной мысль о фальсификации текста «Слова…» в конце XVIII века.
Это очень важное положение, определяющее место «Слова…» в истории развития древнерусской литературы, тогда как любое объявление его «нетипичным», как то делаете Вы (с.97), открывает простор для самого безудержного скептицизма.
Столь же удивителен Ваш пассаж о Всеславе Полоцком (с.98), где факты опять искажены в нужную для Вас сторону. Мой вопрос, не связан ли упоминаемый в «Повести временных лет» под 1068 годом Всеслав с половцами, касается не текста «Слова…», а того обстоятельства, что вокняжение этого Всеслава в Киеве каким-то образом ликвидировало половецкую опасность. Почему? Потому ли, что этот Всеслав каким-то образом был связан с половцами? Но если Вы поднимаете вопрос о Всеславе «Слова…» и помещаете Тмуторокан «на Чёрном море» (ни в одной летописи такого утверждения нет!), на Тамани, то «рысканье» этого князя через всю половецкую степь, да ещё в момент обострения отношений с половцами, наводит на такие же размышления.
Здесь стоит остановиться ещё на одной особенности Вашей статьи — повторяемом утверждении о моём «неуважении» «почти ко всей предшествующей… науке» (с.82) и о «нелюбви» «к литературоведам и филологам вообще» (с.92). Но для чего Вам это понадобилось? В своей повести я называю около сотни имён исследователей «Слова…», моих предшественников и современников, часто с указанием их трудов, неоднократно возвращаюсь к мысли, как хорошо иметь предшественников (6, 222), а в заключение пишу: «Пожалуй, именно в этих странствиях, знакомясь с мыслями давно умерших людей и с работами своих современников… я до конца ощутил счастье иметь предшественников» (6, 223). Это ли не уважение к их памяти?
