– Да, это больно. Первая влюбленность, увлечение. Они редко заканчиваются хорошо даже у людей, но у нас с тобой нет права на любовь. Однажды, когда я был молодой и глупый, то же самое говорила мне мать. Тогда я взбесился и сбежал из дома – хотел что-то ей доказать. Да и себе тоже. И только спустя много лет я понял, что она была права. Это ужасно несправедливо, верно. Очень неправильно и больно, что мир так устроен. Но мы слишком человечные для эмеров и слишком опасные для людей. Мы с тобой обречены на одиночество, но можем посвятить свою жизнь заботе о других. Мы умеем любить, и это больно. Очень больно. Так хочется изменить человека, чтобы он в ответ искренне полюбил тебя, но это невозможно. Наша судьба – менять мир, чтобы сделать его чуть более справедливым. Чтобы любить научились все. Тогда и только тогда мы с тобой сможем найти свое счастье. В этом и есть твоя суперсила и призвание. Ты должна отказаться от своей любви ради того, чтобы спасти всех. Чтобы научить любить весь мир.
Кате казалось, что ее сердце сжимается в горький комочек хинина. Ком в горле не давал сказать ни слова. Из глаз текли слезы, и она их уже совсем не стеснялась. Глеб провел ладонью по ее щекам и вытер их, а затем крепко обнял Катю за плечи.
– Прости меня, девочка моя. Этот жизненный урок необходимо было пройти. Неизбежно. Но легче мне от этого не становится. Давай исправим этот мир так, чтобы больше никому и никогда не приходилось идти нашей тяжкой дорогой.
Катя повернулась к нему и медленно кивнула.
Выезжая со двора, Денис еле увернулся от трех черных внедорожников, которые направлялись в сторону особняка, но, погруженный в свои мысли, не обратил на них никакого внимания. Он с кровью выдирал из сердца Катю, и каждый метр дороги давался ему все тяжелее и тяжелее. Словно незримая нить, связывающая их, натягивалась все сильнее, отдаваясь тоскливой ноющей болью где-то в груди. Так, что было трудно дышать.
А потом она оборвалась и ударила кинжалом в сердце. Денис вильнул и чуть не упал. Ледяной озноб охватил все тело, перед глазами поплыли черные пятна, на мгновение он будто ослеп и даже втайне пожелал прямо сейчас на полном ходу влететь в столб или в лобовое стекло проезжающей мимо фуры. Тогда все закончилось бы просто и быстро и ему больше не пришлось бы терпеть эту боль. Но тяжесть в груди постепенно рассеивалась, перед глазами прояснилось и боль потихоньку отступила в глубину, оставив только ноющую рану. Денис знал, что она будет напоминать о себе каждый раз, когда он увидит счастливые глаза влюбленных.
ГЛЕБ, ПРИОБНЯВ ДОЧЬ за плечи, вел ее по своему «дворцу», как он иногда называл особняк. Они проходили мимо других эмеров, которые оборачивались им вслед, пристально разглядывали Катю и перешептывались.
– Это она! – периодически доносилось до ее ушей.
Отец уверенным голосом рассказывал Кате свой план. Он готовил эти слова уже очень давно и хорошо отточил речь на многочисленных последователях и помощниках, живших в его доме:
– Понимаешь, в каждом эмере есть брешь. Дыра в эмоциональном спектре. У кого-то это гордость, у кого-то жалость. Восхищение, умиление, ненависть, ужас. То чувство, которого он лишен и всю жизнь вынужден красть. Поэтому эмеры не умеют любить. Любовь всеобъемлюща. Она может зародиться только у полноценного человека, у которого есть все эмоции. Убери хоть одно, и все… любви не будет. А без нее любой эмер вынужден рано или поздно стать каннибалом. В детстве меня учили, что если правильно себя вести, не забирать слишком много эмоций – чтобы, не дай бог, не получить удовольствие, – то каннибализма можно не бояться. Якобы сдержаться не могут только дикие. Они выпивают чувство полностью и от этого подсаживаются на него, как на наркотик, но это только половина правды. Даже те эмеры, которые держат себя в руках, страдают оттого, что им недоступна любовь. Они заглушают эту боль тщеславием, жаждой власти, но даже их когда-нибудь постигает разочарование и прямая дорожка к каннибализму. Одни эмеры истребляют других. Так было испокон веков и продолжалось бы дальше, но человечество уходит в виртуальный мир, который нам недоступен. Их эмоции теперь там. То, что остается в реальности, – это эрзац, которым эмеры неспособны питаться, и поэтому все становится только хуже и хуже. Перед большинством из нас встает выбор: умереть от эмоциональной жажды и ломки или стать каннибалом. А ведь каники тоже вынуждены питаться – только уже эмерами. Как только темных станет слишком много, они выжрут всех без остатка и… погибнут сами. Я хотел бы ошибаться, но по нашим с Верой подсчетам через десяток лет не останется никого. Ни эмеров, ни каннибалов.
Глеб подвел Катю к кругу из цветных стеклышек, выложенных в соответствии со спектром, но образующих странный и чем-то знакомый девушке узор. Она вспомнила, что видела похожий в книгах по восточной культуре и мифологии.
– Мандала, – прошептала она.
