После Красной площади я совсем устал. Разум уже не воспринимал картинки из окна авто представительского класса, на котором меня решили покатать.
Ожил я, только когда Москва кончилась. Пошли деревья. Хотел открыть окно – подышать. Не удалось. Бронестекло. Бронеавто. И броневик сопровождения. И два грузовика с охраной. Только сейчас заметил. Надо же! Правда, как принц-саудит.
Обычный домик. Если ты не ветеран войны. Если воевал – заметишь замаскированные доты, стволы ЗиС-2 и, ирония – Т-34М в кустах под сетью. «Малыш».
Дача. Чья? Не моя, надеюсь.
Проводят мимо домика во внутренний дворик. Под зацветающей вишней, за столом – Сталин. Во френче и меховой жилетке. Усы, тигриные глаза – всё по канону. Я – не по канону.
Я вытянулся, стал докладывать. Он меня остановил, махнул рукой, типа – пустое, не заморачивайся. Показал на кресло-качалку за столом. Налил мне красного вина из глиняного кувшина.
– Голоден?
– Есть такое.
– Ешь. Пей. Насладись моментом покоя.
И это верно. Поел. Приготовлено вкусно. Вино отличное. Насыщенное, густое, с долгим послевкусием. Не крепкое, как доложил Бася. Насытившись, откинулся на спинку кресла, глубоко вздохнул. «Насладись моментом покоя». Моментом. Судьба!
– Тяжко? – спросил Сталин.
– Никто не обещал, что будет легко, – ответил я.
– Не жалеешь?
– Уже нет. Переболел. Перегорел.
– Ещё нет, – сказал Сталин, – ещё будешь вспоминать этот момент и говорить: «То были не проблемы. То была не усталость. Вот сейчас… Настоящий…»
Не ожидал услышать мат от Такого человека.
– Соглашусь. Вам – виднее.
– Ты знаешь, зачем ты здесь?
– Здесь – это где, товарищ Сталин? – я поставил недопитое вино на стол.
– Именно здесь. Зачем я тебя вызвал? – смотрит в мои белые глаза пристальным, пронзительным взглядом.
– Сделать предложение, от которого я не смогу отказаться? – вздохнул я.
– Растёшь, – усмехнулся в усы Сталин. – Я знаком с этим выражением. И спрошу таким же, крылатым: каким будет твой единственно верный, положительный ответ?
– Отрицательным, товарищ Сталин!
Я встал перед ним вытянувшись, как на плацу.
– Сядь, что ты прыгаешь, – поморщился Сталин.
Я сел. Он помолчал, поковырял вилкой еду, долил вина, пригубил.
– Ты верно понял, о чём речь?
– О Кольце Всевластия.
Сталин покачал головой.
– Эти твои метафоры…
Но не поправил меня. Он стал ломать папиросы, набивать трубку, раскуривать. Смотрел на весь этот ритуал с интересом. Бася, как обычно, вел запись. Этот Железный Дровосек, оказывается, всё пишет. Надо как-нибудь перевести в плёнку, людям показать. Не, не этот момент. Это «секретно», «сжечь» и тому подобное.
– Второй раз тебя спрашиваю – ты хорошо подумал?
– Хорошо подумал.
– Мы тебе не оставим выбора.
– Вам не удастся припереть меня к стене. Семьёй и детьми вы шантажировать не станете, да и не сможете. У меня всегда будет выбор. Я всегда, в любой момент могу выбрать смерть.
– Даже так?
– Даже так, товарищ Сталин.
– Почему? Боишься? Что не справишься? Или что? Страха, лени, нерешительности за тобой не было замечено.
– Не боюсь. Не имею права. Я – чужак. Не мне решать судьбу мира.
– Вот как? Думал, на жалость будешь давить. На здоровье. Ещё плохо тебя знаем. Или твои политическо-религиозные установки? Ты же так и не подал заявление на кандидата в партию.
– Не подал. И не подам. И это тоже, отчасти.
– Почему?
– Тот строй, что носит имя коммунистический – тупиковый.
Сталин усмехнулся:
– Как ты смеешь говорить это в лицо – мне – секретарю Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза?
– Как смею? Вот так! Вы же меня проверяете. Не смею врать вам. А правду скажу. А там решайте. Мне всё одно. Двум смертям – не бывать. А у меня уже не одна. И не две.
Горло пересохло. Отпил вина, поставил бокал, говорю:
– Страшно, если честно. И если бы не контроль Баси – голос мой бы дрожал и срывался, по спине бы бежал холодный пот, а руки тряслись.
Глаза Сталина пробежали по моему телу, заключённому в плен «кащеевой шкуры», отвел глаза. Тут я понял, что они пытались надеть костюм на Вождя. Судя по тому, что костюм сейчас на мне – неудачно. А Бася молчит, как партизан.
– Объяснись, – глухо требует Сталин.
Вздохнул. Отвернулся от стола – не могу говорить то, что должен сказать, глядя в эти глаза. Говорю:
