– На что спорили? Ящик водки?
– На Настю.
– Дураки! Она уже выбрала, только вы ещё тупите. Не догоняете.
– Откуда? Ты не можешь её знать.
– Баб знаю. Никогда за нами, мужиками, в этом права выбора не было. Да, первым бортом летит товарищ комиссар госбезопасности и тело полковника Васильевой. А мы с тобой, волкодав, крайним. Понял?
– А теперь ящик! Иди, командир, стельки меняй! Я же тебе говорил – Медведь высоты боится!
Ржут. Никакой субординации. Бардак, а не Красная Армия!
Не боюсь я высоты. Перехода линии фронта – опасаюсь. Фантомные боли у меня от мысли о переходе через красную черту. Моё тело не забыло, как это больно.
Кельш застонал. Я его двинул затылком в челюсть. Не время, товарищ генерал! Поспи! И, правда, Бася, совсем я садистом стал. Вколи ему снотворного. Генерал устал. Ему надо отдохнуть.
Смотрел, как ленд-лизовский транспортник, обладающий довольно симпатичными обводами силуэта, отрывается от земли и уходит на восток. Над аэродромом его подхватывают истребители прикрытия. На один транспорт – четыре истребителя. Два – рядом, эскортом, два – в облаках.
Всё, Бася пропал из моей головы. Абонент вне зоны доступа. Бывает!
Начался обстрел. Ну вот, опять! С тоской и бессильной злобой смотрю на разрывы снарядов.
– Скорее! Бежим, Виктор Иванович! А то совсем полосу разобьют.
Закидываю на спину парашютный рюкзак, пулемёт – в руки. Бежим к самолёту. Их только два осталось на земле. Запрыгиваю на борт ближайшего, сажусь на жёсткую лавку, зажатый с обеих сторон другими бойцами, пристёгиваюсь. С тоской думаю о ребятах, что оставлены тут на произвол Провидения.
Почему-то вспоминаю сегодняшний сон. Странный. Нереально реальный, поразительный.
Сквозь рёв двигателей слышу рёв взлетающего предпоследнего транспорта. Наш самолёт выруливает на разгон. Его трясёт от близких взрывов.
– Горит! – кричит кто-то.
– Кто горит? Мы?
– Они горят! Падают!
Не повезло! Глаза ребят! Они в ужасе. Медведь, говоришь, высоты боится? Только я боюсь?
– Отставить панику! Повторять за мной! – реву я зверем, которому кое-что прищемили.
Начинаю в полный голос петь речитатив молитвы, что читал мне князь. Бойцы прилежно вторят.
Разбег закончен, отрыв! Земля, прощай!
Горохом сыпануло в борт, рядочком дырочки пробоин. Взрыв, пламя, огромная дыра в конце фюзеляжа, самолёт, как раненый зверь, вздрагивает всем телом. Рядом со мной боец повисает на ремнях, кровь его – у меня на рукаве. Один с криком вылетает в пробоину. Все судорожно держатся за что возможно. Белые лица, в глазах – ужас бессилия.
Самолёт упорно пытается карабкаться в небо, но что-то резко оборвалось. Скрежет, жуткий хруст, хвост самолёта исчезает где-то. С криками люди вылетают в провал. Самолёт клюёт носом, пол взлетает, меняется с потолком местами, я зажмуриваюсь, чувствую свободное падение, кувыркание.
Полетал, гля!
Удар.
– Очнись, слышишь, командир, очнись! – шепчет кто-то.
Что-то мокрое и холодное льётся на лицо. Подставляю рот, глотаю. Горлышко сосуда, фляжки, скорее всего, приставляется к губам. Пью. Вода заливает нос. Кашляю.
Открываю глаза. Ага – я завис головой вниз, шея болит – голова вывернута под неудобным углом.
– Бежать надо.
– Угу, – хриплю я.
Боец срезает ремни, на которых я висел. Падаю, больно. Всё тело болит. Как тогда, в плену, когда меня наказывали хивики за дерзость. Болит всё.
Так, старшина, теперь полковник, отставить хандру! Встать! Личный состав не должен оставаться без пастуха! Без пастуха они бараны. А с умелым руководством и мотивированием – ого-го!
– Сколько выживших?
– Восемь. Трое – ранены. Двое – не смогут идти.
– Выставить дозор, собрать оружие, боезапас, провиант и воду!
Я, кряхтя и с трудом сдерживая стоны, поднимаюсь. А вот и тело командира осназа. Никаких видимых повреждений. Шею сломал. Бывает. Нашёл свой пулемёт. Забрал оружие осназовца и его рюкзак, обшариваю карманы, разгрузку. Забираю бушлат и вязаную шапку осназовца – не май месяц. Это пока я бегал в Басе – мне жарко было. Теперь осенний лес. Сырые, стылые ночи.
Личный состав залёг у обломков самолёта. Все битые, потрёпанные. Один – сломал позвоночник – без сознания, второй – ногу. Оборудует себе пулемётное гнездо. Третий – парашютным шёлком прикручивает к сломанному запястью полосу обшивки.
– Что слышно? – спросил я.
– Наши подорвали все закладки на аэродроме, теперь прорываются, – ответил мне один. Старший сержант.
– Я в иллюминатор танки на взлётке видел, – сказал другой.
– Это они нас и ссадили, – кивнул старший сержант, – пора выдвигаться.
И вопросительно смотрит на меня.
– Топливо не загорелось, – размышлял я, – хорошо, но не очень. Надо это исправить. И следы заметём, и ребят похороним по древнему обряду предков. На погребальном огне. Ты и ты – займитесь. Догоните нас, будете тыловым дозором.
Я наклонился над бессознательным телом бойца, приставил нож к рёбрам, зажмурился, надавил. Короткий выдох. Всё.
– Делаем носилки из этих вот штанг, используем ремни. Тут их полно. Несём по очереди.
Боец был благодарен, но сомневался:
– Обузой буду. Я останусь прикрывать.
