Что ж это получается, что Сталин строит то самое «Царствие Небесное», как его понимает русский культурный эгрегор? «Идеальное общество», русский вариант? Равные возможности на старте, почести по заслугам, социальное положение – исходя из выполняемой функции в обществе. Веротерпимость, терпимость к чужой культуре, чуждому складу жизни. Общинность, она же «советы», «народовластие». Забота – над немощными. Жертвенность. Трудолюбие. Честность. Верность. Аскетизм. Приоритет духовных, моральных ценностей над материальными, она же «душевность».
Выход ли это? Человечество – не примет такой модели жизни. Слишком требовательна она к индивидууму. Хотя и открывает качественно новый виток развития, как самого человека, так и общества. И всего человечества.
Шестаков, тупым отсутствующим взглядом наблюдавший за моей автоматической, в задумчивости, вознёй с автоматом, хмыкнул. Этим вернув меня из заоблачных далей размышлизмов на грешную землю. С сожалением я констатировал, что такая интересная мысль, какое-то важное открытие ускользнули от меня. Осталась только горечь понимания, что эта война, в которой я вымазан по уши, – подтверждение. Попытка задавить в зародыше, попытка недопущения такого развития человека единственным известным Хаосу способом – разрушением.
Врёт! Это я про прикид валенка Шестакова. Он протянул мне булькнувшую флягу. Трофейную. Понюхал – гадость какая-то. Типа портвейна «Три сапога». Помотал головой. Шестаков пожал плечами и приложился к фляге сам. Острый кадык заходил верх-вниз над воротом фуфайки.
– По этому делу угодил к Шурочке? – спросил я его.
Этот алкаш – примет он новый строй? Нет. Он ему не нужен. Непонятен, неприятен. Чужд и враждебен. Поэтому такие вот, «простые люди от станка и от сохи» – ненавидят коммунистов, комиссаров, Сталина и всю советскую власть. Пить не разрешают. Суки!
Он поперхнулся, налился краской, вытаращил глаза, сдерживая кашель. Справившись с кашлем, с гневом в бараньих глазах буркнул:
– Тебе чё? Ты мне кто? Исповедник? Нахпшёл!
Я пожал плечами. Что и требовалось доказать!
Он схватил меня за грудки, выдохнул сивушным вонизмом в лицо:
– Ротному стуканёшь – порешу!
Я боднул его каской в нос. Когда он отшатнулся, пнул в грудь:
– Ещё раз тронешь меня – зарежу, как свинью! Пьянь тупорылая! Ты мне на кол не упал – сдавать тебя. Сам сдохнешь. Пьяные в бою не живут.
– А я живу! Год уже, в боях – живу!
– Рад за тебя. Ещё раз повторяю – я тебе не телок! Тронешь хоть пальцем – вот так сделаю! – я указал ему на филиал скотобойни под ногами. – Усёк? Или тебе, барану, в печень постучать?
Он не ответил, отвернулся. Теперь надо за тылами приглядывать, чтобы в спину не прилетело.
Не сдержался. Жалею. Бывает. Слишком меня выбили из «роли» – улёт в заоблачные дали размышлизмов и сделанное открытие. Слишком вывел из себя переход от возвышенного образа будущего человека к этому скотине в человеческом обличье. Как вот с ними, вот такими – строить коммунизм Царствия Небесного? Для кого строить? Для них?
– Зря ты так, – сказал мне один из бойцов, что как раз к нашей перебранке доползли.
– Сам виноват! Он первый и начал.
– Зря. Немтырь – он нормальный. Чудной, но нормальный. Не поймёт тебя народ.
Ну вот! «Не поймёт меня народ!» Неприятие. Непонимание. Чуть приоткрылся, чуть не сдержался – уже агрессия, отрицание. Сам понимаю, что зря. Не сдержался, к сожалению. Забылся, что я – никто. Не тот разудалый, разнузданный Медведь. А никто. Слишком долго я был расторможенным Кузьминым. Привык, что мне всё сходило с рук. Удобно быть беспредельщиком, когда тебе терять нечего, а «крыша» у тебя даже не ментовская, а НКВД Лаврентия Павловича Берии – мегаструктура! Надо отвыкать. Переучиваться. И перестать отвлекаться. «Улетать». Иначе можно вернуться в дырявое тело.
«Царствие Небесное»! Забудь, нах! Блажь это. Блажь! Никому ни на что не нужное, пустое умозрительное, утопичное мозгодрочилово.
Путь в пропасть? А это когда? О-о-о! На мой «век» хватит! А там – хоть трава не расти!
– А-а-а-а!
Это началась новая атака штрафной роты. Бойцы побежали в ход сообщения, Шестаков выставил пулемёт на бруствер окопа, стал сосредоточенно долбить в сторону противника. Я подавал ему коробки магазинов. Ужасное неудобство – половина магазинов была на двадцать патронов. А что такое двадцать патронов для пулемёта? А перезаряжать как неудобно – высоко. Или пулемёт опускай, теряя из виду противника, или сам высовывайся, рискуя получить свинцовый приветик. Гуано Гуантаномо, а не пулемёт! Да и тяжеловат он для ручного пулемёта. ДТ всё же мне больше нравится. Хотя там тоже с этаким блином не всё радужно.
– Менять позицию пора! – крикнул я Шестакову, когда разорвались мины по бокам от меня. Одна справа, другая – слева. Немтырь отмахнулся от меня плечом, как от назойливой мухи, дёрнул ногой, чтобы пнуть, но я не дал ему шанса испытать удовлетворение – убрал себя с линии удара.
Я скукожился на дне окопа, втянув голову в плечи.
Взрыв! На меня падает земля кусками, сыплет песком.
