Я сказала о поэте в настоящем времени: «талант, излучающий добро». Но Александр Люкин трагически погиб 11 февраля 1968 года.
В страстном публицистическом послесловии к подборке стихов А. Люкина главный редактор журнала «Наш современник», известный поэт Сергей Викулов, пишет: «По нелепой случайности…» А между тем эта «нелепая случайность», как рассказывают товарищи поэта, позвонила в тот вечер по телефону, пригласила поэта зачем-то к подъезду чужого дома (зачем — осталось неизвестным), нанесла ему смертельные раны и, не оставив никаких следов, скрылась…
Странно, что ни тогда, ни позже никто не задумался над тем, что у этой «нелепой случайности» и на сей раз оказался слишком точным выбор и неотразимо беспощадным удар.
«Талант принадлежит народу» — все мы помним эти замечательные слова. «Нелепая случайность», поднявшая руку на талант, ограбила народ. И потому одни надгробные речи в этом случае для нас с вами слишком слабое утешение.
Между тем сам поэт присутствие этой «случайности» ощущал. Он не знал ее в лицо, но затылком явственно слышал ее дыхание. Свидетельство тому вот эти строчки. Вспомнив войну, он говорит, что там, во время боя «…не оглядываться на выстрел, гордой стати учили меня». И он эту «гордую стать» приобрел, она стала его сутью, его привычкой.
Стихи оказались пророческими.
Да, судя по всему, Александр Люкин предчувствовал, что погибнет от руки злодея, ощущал нарастающую тревогу, так, словно ближе и ближе надвигалось на него нечто, несущее смерть.
…Авторское отступление, мне думается, поможет читателю лучше понять душевное состояние Натальи Дмитриевны Чекедовой в день, когда в Красном Бору произошла тоже своего рода… нелепая случайность.
И в тот день, и накануне Наташа места себе не находила от нарастающей тревоги.
Наталья Дмитриевна Чекедова, Наталья, Наташа рвалась к лесу, хватая ртом воздух, машинально прижимая руку к сердцу, слыша под ладонью тяжелые неровные толчки — будто не сердце билось, а дитя, уже сильное, уже готовое пробиться на свет божий из материнской утробы.
Наташа, Наталья, Наталья Дмитриевна Чекедова бежала сначала, кажется, по узкой дорожке, чувствуя ступнями гулкие неровные толчки грунта; потом бежала, кажется, через асфальтированное шоссе, машины дико завизжали справа и слева; и дальше уже не рвалась, а мчалась через огромный пустырь, почему-то теперь не как рыба, судорожно разевающая рот, а как птица, махая то ли крылами, то ли руками, — ведь говорят, что открывается второе дыхание, значит, открылось! Мчалась в Красный Бор!
И это было не в бредовом сне, а наяву, и была ее страшная вина, вина директора школы, в том, что она, оглушенная внезапным несусветным обвинением, подлой угрозой, собственным стыдом и раздирающим душу злобным отчаянием, замерла, безвольно уронив голову на письменный стол. Замерла и опоздала сделать то, что стало ее ежедневной, взятой на себя обязанностью — проверить, как расходятся по домам детишки и старшие школьники.
И, наверно, в том была ее вина, что не рассказала она учительскому коллективу о предупреждении Олега Соловьева, не хотела зря будоражить учителей, решила сама ежедневно присматривать за детишками… А сейчас чудилось ей, будто эхо гудит там, за пустырем, в Красном Бору, повторяя слова Олега: «Плохо кончится!.. Завидует Алешка мотороллеру! Ребят научает, даже маленьких, кидаться навстречу нам!»
И главная ее вина, что позволила она себе поддаться приступу злобного бессильного протеста против подлости и против самое себя, наивной фантазерки, дуры, вообразившей, что она способна высветлить огнем высоких задач нутро старого сволочуги с голубыми глазками и розовыми щечками.
Глазки его, впрочем, умели морозно стекленеть, а розовые щечки пузыриться, как пленка воздушного шарика. Так и было, когда Шашлыков только что, несколько минут назад, осуждающе журил директора школы:
— Негоже, миленькая моя, портретик секретаря райкома на стеночке держать! Ведь он не кумирчик эстрадный! Да и женат секретарик наш; ведь найдется кто-нибудь и женушке его черкнет письмишко! Да уж с открытым сердечком скажу — я сам найдусь, ради вас же, чтобы охранить вас от ненужных переживаньиц. Любви без взаимности!
— Вон, Баранов, отсюда, гнида, сволочь проклятая, барановщина! — завопила Наталья, не понимая, почему она кричит Шашлыкову: «Баранов», «барановщина».
Шашлыков отступил к двери и скрылся за ней, но тут же, а Наташа уже уронила голову, вдавливая лоб в прохладную гладкость стола, всунулся обратно, шипя с присвистом:
