– Ну ничего себе, жили, жили, двух детей нажили, а как денег мало зарабатывать стал, так сразу и погнали в шею! А знаешь, я думаю, выгнала она его все-таки. Я, когда утром с ним перед работой сталкивался, замечал, что ходить он стал не с той стороны, ну, не с той остановки, откуда раньше ходил, не из дома, значит, ездил.
– А где же он тогда жил-то?
– Да похоже, что на даче. У них дача тут недалеко по Финляндской дороге. Там дом зимний, от матери ему остался, ты не была?
– Да нет, не приходилось.
– А я ездил в сентябре к нему за грибами. Там хоть и от города близко, но лес хороший. Вот он, наверное, и жил на даче, а ездить не дальше, чем на метро. А спросить я его постеснялся, вижу, что и так человек расстроенный ходит. И вообще, я тебе скажу, Надежда, если нам оклады в ближайшее время не повысят, меня тоже из дому выгонят.
– Да брось ты, у твоей жены ведь бизнеса своего нету!
За этими разговорами день проходил быстро, после обеда позвонила Алевтина Ивановна уже от себя, из медпункта, сказала, что у Лены глубокий шок, о чем сотрудники и сами уже догадались, что из шока ее вывели, накололи успокоительным, и, если осложнений не будет, выпишут денька через два домой, а домашним Лены она уже сообщила.
– Что-то рано Лену выписывать собираются, всего два дня подержат после такого-то, – сказала Надежда.
– Да в наших больницах чем меньше находишься, тем лучше, – откликнулась Полякова.
Надежда лежала в больнице один раз в жизни, когда рожала дочку Алену, но тем не менее согласилась с Поляковой. Валя вступил в разговор:
– Ну не скажите, девочки, вот когда я на флоте служил, вот был со мной случай.
– Да ладно тебе, Валя, не время сейчас байки травить.
– Ничего, повеселю вас немного. Вот, значит, служил я первый год на противолодочном корабле. Корабль большой, народу много, офицеры сами по себе, а у матросов своя иерархия. Вот подходит обед, идут на камбуз дежурные – первогодки, сперва еду получают для авторитетных старослужащих, так вот подходит какой-нибудь салажонок к окну раздаточному и важно так повару: – Масло для Гасанова! А Гасанов был самый что ни на есть матерый дед. И повар тоже уважительно так здоровый шмат масла отвалит этому первогодку и объявляет как «карета князя Юсупова!» – «Масло для Гасанова!» – и несет салажонок это масло по всему кораблю, как знаки королевской власти. А потом уж, что останется, то нам, первогодкам. Кастрюля на восемь человек. Народу много, кастрюля маленькая. А знаете, как на флоте есть хочется?
– Знаю, – вздохнула Надежда, – когда зять мой Борька приезжает из своего Северодвинска, я целыми днями у плиты стою.
Надеждина дочка Алена была замужем за морским офицером, и жили они в Северодвинске уже четвертый год.
– Так вот, – продолжал Валя, – представляете, несет дежурный эту кастрюлю с супом, а мы уже стоим с ложками на изготовку, он ее еще на стол не поставил, а мы уже черпаем, – кто не успел, тот опоздал! А потом так же второе. А на второе на флоте что? Правильно, каша с тушенкой. А повар как банки консервные открывает? Берет нож такой огромный и – раз! – банку пополам. А в моем случае он – раз! – не открылась, тогда он еще – раз! – да попал не по тому месту, и полосочка жести, маленькая, сантиметра три, отвалилась и в кашу попала.
Валя рассказывал громко, заразительно жестикулировал, и его уже слушали все, даже мужчины.
– Ну, принес я кашу, сам, главное, дежурным был, кастрюлю мы быстренько уговорили, потом компот, все ничего, и с ужином ничего, а ночью чего-то болит у меня внутри, день терпел, потом к врачу пошел, потому как сил нет терпеть больше. Положили меня в госпиталь, просветили там, говорят, застряла эта фигня в пищеводе, за стенку зацепилась.
– Как же ты не заметил, что жестянку ешь? Не жевал, что ли?
– Какое там жевать! Проглотить бы успеть!
– Ну и горазд же ты жрать, Елистратыч! – Это Кирилл Михайлов выразил общее восхищение.
– А что? Я, вообще-то, ем очень мало, но через силу могу сожрать сколько угодно, – это была любимая Валина присказка. – Так я продолжаю. Смотрел меня в госпитале хирург Лев Израилевич, щупал со всех сторон, а потом говорит:
– Жалко мне тебя резать, давай-ка мы эту штуку вниз пропихнем, в желудок.
– А в желудке как же? – спрашиваю.
– За это, говорит, не беспокойся, в матросском желудке все растворится. Ну и пропихнул палочкой какой-то специальной. А потом я два месяца в госпитале ошивался, вазелин пил.
– Как это?
– А так. Приносит мне сестричка стопочку такую, граммов сто жидкого вазелина, я так беру, говорю, мол, девочки, ваше здоровье – и залпом!
– Герой ты, Валентин!
– Да уж, и так два месяца каждый день. Сестрички приходили из других отделений на меня смотреть, хорошеньких много. И главное: на хирургии-то почти все лежачие, после операции, а я один здоровый. Ох, и пожил я в этом малиннике в свое удовольствие!
