– То, что я сделал, было, разумеется, удалено из моего личного дела. В конце концов, я был всего лишь маленьким мальчиком. Мне дали возможность начать все сначала. Ты же не захотела бы, чтобы вся моя жизнь оказалась разрушена из-за одной роковой ошибки? Психиатры и воспитатели стали смазкой в моих колесах, и я буду вечно им признателен за ту очаровательную серьезность, с которой они готовы были поверить.
– И твои приемные родители ничего не знали?
– Разумеется, их предупредили, что гибель родителей во время пожара, буквально на моих глазах, нанесла мне серьезную травму, которая потребовала врачебного наблюдения, и что они должны внимательно следить за тем, чтобы у меня не появились признаки депрессии. И они очень старались сделать мою жизнь лучше, чтобы депрессия никогда не вернулась.
– И что с ними случилось?
– Мы прожили в Чикаго два года, а потом переехали сюда, в Орегон. Я дал им возможность пожить еще немного и попритворяться, будто они меня любят. Почему бы нет? Им нравилось заблуждаться. Только потом, когда в двадцать лет я закончил колледж и мне потребовалось денег больше, чем я имел, мне пришлось задуматься еще об одном несчастном случае, еще об одном пожаре. С того дня, когда огонь убил моих настоящих родителей, прошло одиннадцать долгих лет; это было на другом конце страны, а работники социального обеспечения вот уже несколько лет как перестали меня навещать. Кроме того, в моей биографии не было ни одного упоминания об ужасной ошибке, которую я совершил с бабушкой, а в результате никто не сумел связать одно с другим.
Они помолчали.
Потом Вехс легонько постучал по стоявшей перед Кот тарелке.
– Ешь-ешь, – проворковал он. – К сожалению, не могу составить тебе компанию – я поем в закусочной.
– Я тебе верю, – медленно проговорила Котай.
– Что?
– Верю, что тебя никто не пытался растлить.
– Хотя это и противоречит всему, чему тебя учили? Ты умная девочка, Котай. Сразу отличаешь правду от вымысла. Возможно, для тебя не все еще потеряно.
– Но все равно я не понимаю… – промолвила Кот, обращаясь скорее к себе, чем к нему.
– Чего же тут непонятного? – откликнулся Вехс. – Просто я следую своей природе, глубинным инстинктам пресмыкающегося, которое живет в каждом из нас. Все мы произошли от одной склизкой рыбы, которая первой отрастила ноги и выползла на берег первобытного океана. Рептильное сознание… оно по-прежнему присутствует в каждом, но большинство людей стараются спрятать его от самих себя, стараются казаться выше и чище, чем они есть на самом деле. Вся ирония подобного положения заключается в том, что стоит однажды признать свою рептильную природу и ты обретаешь такую свободу и счастье, которых тщетно стараешься достичь всю жизнь.
Он снова постучал по ее тарелке, потом по стакану с водой. Потом поднялся и задвинул свой стул под стол.
– Эта наша беседа… Это ведь не совсем то, чего ты ожидала?
– Да.
– Ты думала, что я буду говорить полунамеками, изображать из себя жертву обстоятельств и страдающую сторону, пущусь рассказывать о своих заблуждениях и иллюзиях и под конец угощу сказочкой о своей насекомой жизни? Тебе хотелось верить, что твои хитрые вопросы помогут открыть во мне тайный религиозный фанатизм, что я проговорюсь, будто слышу раздающиеся у меня в голове Божественные голоса? Но ты не ожидала, что все будет так просто и откровенно. И настолько правдиво!
Он отошел к двери, ведущей из кухни в гостиную, но на пороге остановился и обернулся к ней:
– Я вовсе не уникален, Котай. Мир полон мне подобными – просто они не настолько свободны. Знаешь, кем обычно становятся такие, как я?
– Кем? – вопреки своей воле выпалила Кот.
– Политиками. Представь себе обладание властью, которая позволяет начать настоящую войну. Как это восхитительно! Разумеется, в публичной жизни им приходится воздерживаться от того, чтобы погрузиться в чье-то разверстое чрево и омочить руки всеми благословенными жидкостями. Кому-то приходится искать удовлетворения в том, чтобы посылать на смерть сотни других людей, уничтожая их на расстоянии. Но я думаю, что сумел бы приспособиться и к такому положению. Ведь будут и фотографии с театра военных действий, будут репортажи о потерях и зверствах врага – отчеты настолько подробные и наглядные, что лучшего нельзя и желать. И никакой опасности разоблачения! Напротив, если постараться и угробить побольше людей, можно заработать себе памятник. Можно отдать приказ о массированной бомбежке, стереть с лица земли какую-нибудь маленькую страну, и в твою честь будут давать торжественные обеды. Можно объявить религиозную общину опасной и уничтожить ее – убить больше тридцати детей, сжечь их живьем, раздавить их танками, а потом вернуться на свое место под гром рукоплесканий. Какая это власть, какая сила, какая страсть! И какие глубокие ощущения…
Вехс бросил взгляд на часы.
Часы показывали начало шестого.
