В половине четвертого утра местные дороги принадлежали ему. Ночь выдалась тихая, внедорожник сам создавал ветер, порывы которого иногда проникали в разбитое окно. В свете галогеновых фар виноградники на равнинных участках, виноградники на пологих склонах, заросшие лесом вершины оставались знакомыми для глаз, но с каждой милей становились все более чужими для сердца, словно находился он в незнакомой ему стране.
В феврале, после удаления зуба, Билли получил от своего дантиста рецепт на викодин, болеутоляющее средство. Из десяти таблеток использовал только две.
В инструкции указывалось, что лекарство следует принимать во время еды. В этот день он так и не пообедал и по-прежнему не чувствовал голода.
Однако слишком многое зависело от эффективности действия препарата. Из холодильника он достал остатки лазаньи собственного приготовления.
Хотя кровь в ранках свернулась и кровотечение прекратилось, боль оставалась нестерпимой и мешала связно мыслить. Он даже не стал ждать минуту-другую, необходимые для того, чтобы разогреть еду в микроволновке. Поставил холодную лазанью на стол. В инструкции указывалось, что препарат не следует сочетать с напитками, содержащими алкоголь. На это предупреждение Билли решил наплевать. В ближайшие часы он не собирался вести автомобиль или управлять тяжелой техникой.
Он проглотил таблетку, поел лазанью, запил и первое, и второе пивом «Элефант» голландского производства, с более высоким, по заверениям производителя, содержанием алкоголя, чем другие сорта пива.
За едой он думал о мертвой учительнице, о Лэнни, сидящем в кресле в собственной спальне, о том, что теперь предпримет убийца.
Такие мысли не повышали аппетит, не улучшали пищеварение. Учительнице и Лэнни он уже ничем не мог помочь, как не мог предугадать и следующий ход выродка.
Поэтому он переключился на Барбару Мандель, главным образом на ту Барбару, какой она была раньше, а не теперь, в «Шепчущихся соснах». Понятное дело, эти воспоминания плавно перетекли в настоящее, и он начал волноваться о том, что с ней будет в случае его смерти.
Вспомнил о маленьком квадратном конверте, оставленном ее лечащим врачом. Вытащил из кармана, вскрыл.
На квадрате плотной бумаги кремового цвета с шапкой «ДОКТОР ДЖОРДАН ФЕРРЬЕР» прочитал несколько строк, написанных твердым, аккуратным почерком: «Дорогой Билли! Мне известно, что вы посещаете Барбару вне моих рабочих часов, и так как с нашей последней встречи прошло полгода, предлагаю вам снова встретиться и обсудить состояние Барбары. Пожалуйста, позвоните моему секретарю и договоритесь о времени».
Капельки конденсата покрывали вторую бутылку «Элефанта». Письмо доктора Феррьера он положил под донышко, чтобы не намочить стол.
– Почему бы вам не позвонить в мой офис и не договориться о времени? – спросил он бутылку.
Он съел только половину лазаньи и, хотя аппетит по-прежнему не прорезался, доел все, отправляя куски лазаньи в рот и энергично ее пережевывая, словно процесс потребления пищи мог утолить злость с той же легкостью, что и голод.
Тем временем боль во лбу заметно уменьшилась.
Он пошел в гараж, где хранились рыболовные снасти. Из набора рыболова взял заостренные щипцы для перекусывания проволоки.
Вернувшись в дом, запер дверь черного хода и поднялся в ванную, где всмотрелся в свое отражение в зеркале. Кровяная маска засохла. И выглядел он будто абориген ада.
Выродок все три рыболовных крючка цеплял за кожу очень аккуратно. Вероятно, старался, чтобы повреждения были минимальными.
Для подозрительной полиции такая аккуратность послужила бы подтверждением версии о членовредительстве.
С одного конца рыболовный крючок заканчивался острием и зубцом, с другого – ушком для крепления лески. Вытащить крючок, не нанеся коже большую травму, не представлялось возможным.
Щипцами Билли срезал у одного крючка ушко. Зажав острие и зубец между большим и указательным пальцем, осторожно вытащил крючок из раны.
Проделав ту же операцию с двумя оставшимися крючками, принял горячий душ.
После душа, как мог, продезинфицировал ранки спиртом для растирания и перекисью водорода. После чего намазал ранки неоспорином, закрыл марлевой салфеткой и закрепил ее липкой лентой.
В 4:27, согласно часам на прикроватном столике, Билли лег спать. На двуспальную кровать, с двумя подушками. На одну положил голову, под другую – револьвер.
«Пусть суд не будет слишком строгим…»
И когда веки его закрылись под собственным весом, мысленным взором он увидел Барбару, бледные губы которой шептали: «Я хочу знать, что оно говорит, море. Что оно продолжает говорить?»
Он заснул прежде, чем часы показали половину пятого.
Во сне он лежал в коме, не мог ни двинуться, ни сказать хоть слово, тем не менее ощущал окружающий его мир. Врачи в белых халатах и черных лыжных шапочках с прорезями для глаз всаживали скальпели в его плоть, вырезая веточки с кровавыми листочками.
Вернувшаяся боль, тупая, но настойчивая, разбудила его в 8:40 утра в ту же среду.
