– Чернушкина, дорогая, ты только честно мне скажи, вот честно мне скажи, и я отстану. Ты можешь предположить, может быть, тебе приходило в голову, что все люди разные? Или хотя бы не такие, как ты?
Чернушкина поправила свою рубашку, хорошая рубашечка на ней была, кстати, в полосочку, вполне приятная рубашечка.
– Бражник, – она сказала, – я с тобой согласна. Я с тобой на все сто согласна. Ты не такой, как мы. А мы – нормальные люди. И для нас, для нормальных русских людей, самое важное – дети.
– Дети? – он засюсюкал.
– Да, дети! – она оскалилась. – А все остальное – говно! И мужики, и деньги, и ваше поганое творчество, и твои идиотские оргазмы! Ради ребенка плюнешь на все…
– Блестящая речь! – Бражник похлопал, и за стеной, в соседнем кабинете, его активно поддержали. – Я все понял, дети – главное. И поэтому ты, дорогая моя, бросила своих детей свекрови и поскакала аж сломя голову в свою любимую Дум-му-у. В начальство!
– Ради детей! – закричала Чернушкина.
– Конечно! Кто сомневается? Я уже вижу предвыборный слоган! – Бражник вскочил и объявил во все горло. – «Любовь Чернушкина! Ха! Ха! Ха! Ха! Все ради детей!»
– Не ори! – она схватила его за пиджак и шепотом объяснила: – Нас могут услышать. Я публичный человек… В городе меня знают… Меня могут узнать…
Бражник согнулся, схватился за живот, стукнулся лбом о столешницу, плечи у него затряслись. Он открывал рот, как подыхающая рыба, но все никак не мог расхохотаться. Бражник покраснел и начал задыхаться. А я смотрела на листья.
По тротуару проходили люди, иногда они заглядывали в окно, в ресторан. Толстый коротышка в светлом плаще посмотрел на меня и обиженно отвернулся, на плече у него сидел кот, они проплыли медленно вдвоем куда-то в направлении вокзала. А листья падали, кружились, и ветер не давал им приземлиться, они летели за толстяком, догоняли. Кот сидел на плече неподвижно, как сфинкс, и внимательно наблюдал за кленовым листочком.
Аллочка мне что-то говорила, кажется, она сказала, что собирается уйти из банка.
– Продержусь но Нового года, а потом уволюсь. Сейчас не могу, сейчас я потеряю бонусы…
Я это слышала лет пять назад, поэтому не очень проникалась, я все равно ничего не понимаю про бонусы, про соцпакет.
– А знаешь… – она вздохнула. – Иногда я думаю, что Лиза сделала правильно. Она умерла на эмоциях, на волне… Еще неизвестно, что лучше: умереть сразу или медленно каждый день убивать в себе женщину…
«Опять «женщину»! – я подумала. – Что-то все как с цепи сорвались, все говорят про какую-то женщину».
– Ты что, убиваешь? – я ей не верила.
– Ага, – она опять похлопала ресницами, мне показалось, она их все-таки немножко нарастила.
Я засмеялась, у нас принято смеяться, если хочется жалеть, и поэтому я засмеялась:
– Уолт Дисней представляет. Фильм ужасов для домохозяек. «Убей в себе женщину, или женщина убьет тебя».
Аллочка обиделась, мы все вообще обидчивые жутко, она поджала губы и тоже начала смотреть в окно.
Мимо шагала женщина, высокая брюнетка, в джинсах, лет за сорок. Так вроде бы и симпатичная, но губы у нее были недовольные, уголками вниз. Она несла в руках горшок с большим зеленым кактусом. Ствол у кактуса был длинным, тонким, напоминал по форме … орган. Маленький желтый листок закружился над этим кактусом и прицепился на острую колючку.
Аллочка захихикала как-то уж слишком подозрительно.
– Кстати, Бражник, – она сказала, – я тебя сейчас, наверное, сильно разочарую, но слухи про орган сильно преувеличены.
– Ой, боже мой, да мне уже давным-давно без разницы, – он отмахнулся, но быстренько переспросил: – А ты откуда знаешь?
– Оттуда, – она ответила.
– Оттуда? – Чернушкина переспросила.
– Да, оттуда! И не надо на меня так смотреть!
– Я не смотрю, – я правда не смотрела на Аллочку, я смотрела на листья.
– Тьфу! – Чернушкина отшвырнула палки. – Вот не дадут поесть спокойно! Вот просто тьфу! И сказать больше нечего!
Чернушкина как-то слишком уж долго плевалась, а Бражник ссутулился, нос его длинный грустно повис над тарелкой с вонючей говядиной. Эта новость ему показалась невкусной, неприятной.
– Но почему же нечего сказать? – он посмотрел на Аллочку жалостливо, как старушка. – Расскажи. Вы же знаете, я правда очень люблю всякую похабень.
– Не рассказывай, – я попросила.
– Да что там рассказывать, – Аллочка процедила, – в конце декабря уже елки стояли… Синицкий ждал Лизу в комнате у Гарика. Я ждала Гарика, Гарик загулял в редакции… А Лиза не пришла.
– И как потом… – Чернушкина не успела задать свой вопрос.
– Никак потом! – Аллочка на нее рассердилась. – Потом Синицкий попросил, чтобы я не рассказывала Лизе.
Я опять потянулась к воде, не знаю, от чего меня мутило, я ничего почти не ела, если не считать несчастный маринованный имбирь.
– Разве можно об этом просить? – мне стало грустно. – Что ж такой невоспитанный мальчик…
– Мальчик! – усмехнулась Чернушкина. – Да какой он мальчик? Он кабан!
