Появление на Выставке Джеймса Блюбелла не стало неожиданностью для Юй Цзияня. Скорее он встревожился бы, если бы Джеймс решил пропустить историческое событие. Однако его роскошный сюртук и низко надвинутый цилиндр бросились в глаза, едва зал стал наполняться людьми.
Поразительно, но никто не просто не узнал его – даже не пытался заглянуть ему в лицо. Когда люди успели стать такими слепыми? Занятые только собой, не замечают ничего, что творится перед самым их носом.
И вроде бы Джеймс идет на риск, появляясь в столь публичном месте, но в то же время никто не узнает в нем мальчишку, чудом спасенного из дворца.
Юй Цзиянь отвернулся, не желая встречаться с Джеймсом даже случайным взглядом. Тайна, тяжелый груз которой Джеймс против воли навесил ему на сердце, тяготила его. Все больше Цзиянь склонялся к мысли о том, что надо предупредить кого-то, кто действительно мог повлиять на ситуацию. Таким человеком мог бы быть Габриэль Мирт – с его связями в Парламенте и преданностью Бриттским островам и Империи. Но сейчас, когда каждая клеточка тела мистера Мирта была посвящена паровой машине, Цзиянь и помыслить не мог, чтобы отвлечь его. Все потом, все после Выставки – тем более что и Джеймсу явно требовалось время на подготовку.
Цзиянь подозревал также, что Джеймс явился на Выставку не только для любования запуском паровоза – количество представленных здесь новинок и достижений в области науки и техники завораживало. Человек, замысливший что-то подобное тому, что задумал Джеймс, просто не смог бы пройти мимо.
Цзиянь не подозревал, насколько был близок к правде. Перед тем как явиться в «паровозный павильон», как его успели окрестить в толпе, Джеймс Блюбелл купил несколько вещиц, осчастливив небогатых изобретателей и обеспечив себе прекрасное подспорье в выполнении плана.
Удивительно, насколько даже в Призыв Просвещения сохранялось неравенство между людьми: одни на деньги правительства запускали паровые машины, пока другие радовались сотне фунтов за устройство, позволяющее устраивать многократные салюты в разных концах… например, загородного участка.
– Все ваши фейерверки выстрелят одновременно, сэр! – говорил вихрастый юноша, упаковывая провода в бумагу. – А главное, с установкой справится даже ребенок.
– Даже ребенок? – Джеймс довольно улыбнулся своим мыслям. – Это очень хорошо… Мой сынишка будет в восторге.
– Передавайте поздравления вашему сынишке!
– Безусловно, – очаровательно улыбнулся Джеймс, отходя от прилавка.
Он был более чем убежден в том, что вихрастый изобретатель не вспомнит его лица уже через четверть часа – его прилавок пользовался популярностью. Вот что значит работать на интересы толпы, угождая низменным желаниям. Джеймс усмехнулся – ему такая роскошь была недоступна. Как и бедняге Габриэлю, который, несмотря на огромный послужной список из заключенных патентов и запущенных в производство изобретений, создавал вещи исключительно полезные обществу, словно не понимая, что общество не поймет и не оценит его старания.
Если бы Джеймс доподлинно не знал, что Мирт не смог бы жить по-другому, даже если бы желал этого всей душой, он бы счел его глупцом. Но фаэ, особенно фаэ, выросшего с определенным долгом на плечах, глупцом называть было бы опрометчиво. Если подумать, то долг Мирта рос с каждым днем с момента изгнания Андерса. Последний фаэ на бриттской земле… Фаэ, о серебряной крови которого не догадаться, глядя со стороны, а тех, кто знал правду, уже почти не осталось: Андерс и его элладская принцесса не посмеют явиться на родину из-за Права на смерть, а что до Джеймса…
Джеймс прикрыл глаза.
Дорога, которую он видел перед собой с той первой минуты, когда разъяренная, безумная толпа проломила входные двери дворца, которая снилась ему в далеком ханьском дворце, уходила в тень. Обрывалась – около ступеней Парламента, потому что в тот момент, когда Джеймс подойдет к нему, его путь закончится. Он не думал о том, что будет дальше. Выживет он или погибнет – это не имеет значения. Жажда власти и трона знакома только тем, у кого не было реальных причин отречься в пользу короны. Месть – все, из чего Джеймс теперь состоял, и он не был уверен, что после того, как взрыв сметет Парламент с лица земли, в нем самом еще что-то останется.
Возможно, ему стоит взойти на жертвенный костер и нажать на спусковой механизм детонатора, стоя в королевской мантии и короне в центре самого большого заряда. К сожалению, его план не подразумевал ни мантии, ни короны – да и где они сейчас, что сделали с ними люди, занявшие королевский дом? Его план состоял из переплетения подземных ходов под зданием Парламента, знании о его архитектурно слабых местах и огромного заряда фейерверков. Последний салют в честь Чарльза Блюбелла VII, его жены, дочерей и сыновей.
Поминальный костер, как принято у фаэ, – чтобы отдать должное серебру в собственных венах.
