Рен расстегнула пиджак, бросив его на спинку дивана, обнажив обтягивающую майку.
— Хорошие лекарства, бесконечное количество воды и сна в кресле, которые полностью откидываются в первом классе, — ответила она, подмигнув. — Плюс, Карсон трахнул меня, когда все спали. Я очень рекомендую оргазмы в воздухе; творит абсолютные чудеса для кожи.
Я рассмеялась, ни на мгновение не усомнившись в ней. Потом я присмотрелась к ней поближе. Я еще не видела, чтобы Рен выглядела ужасно. Даже когда она была самой пьяной – что часто случалось пару лет назад, учитывая, что она была настоящей тусовщицей, – она выглядела замечательно.
Но теперь в ней было что-то другое. Что-то в глазах. Они сияли. Счастье исходило от нее так, что даже самые дорогие средства по уходу за кожей или инъекционные препараты не могли имитировать все это.
— Ты счастлива, — заметила я. — С Карсоном. Ты любишь его.
Рен мгновение посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными чего-то похожего на страх, прежде чем откинула голову назад и рассмеялась.
— Конечно, нет, дорогая. Я не могу его любить. Я люблю своих подруг, прекрасное вино, бриллианты, частные самолеты и ботокс. Только не мужчин. Никогда.
Я посмотрела на свою подругу, услышав твердость в ее словах. Она очень старалась убедить меня, но гораздо труднее было убедить саму себя. Я не собиралась разрушать ее карточный домик, зная, насколько уязвимой и незащищенной она чувствовал себя, когда он рушился.
Вместо этого я понимающе кивнула.
— За твое здоровье, сучка! — Рен сменила тему, чокнувшись своим бокалом с моим и изобразив улыбку. — За нас. Потому что мы потрясающие.
— За нас, — ответила я с улыбкой.
Мы обе потягивали вино, и я наслаждалась прохладной жидкостью, скользящей по моему горлу. Рен смотрела на меня почти так же, как я смотрела на нее.
— Ты хорошо выглядишь, милая. По крайней мере, снаружи. Загар. Кожа выглядит лучше, чем когда-либо. Твои руки будут соперничать с руками Мишель Обамы. И за твой наряд можно умереть. Да, внешне ты выглядишь чудесно, как обычно. Будто уже отошла от того бардака, который устроил Джей. Но я знаю тебя слишком хорошо, чтобы поверить в то, что вижу на поверхности.
Мне пришлось сжать кулак, чтобы держать губы поджатыми. Рен назвала его по имени. Она сказала, что он здесь. И она сказала это так, как будто все в порядке.
Мне хотелось схватить ее за худые плечи и вытрясти из нее всю информацию. Простое упоминание его имени превратило меня в дикую, отчаявшуюся, жаждущую психопатку.
Но это была моя подруга. Одна из моих самых лучших друзей. Которую я нежно любила. Которую я не видела несколько месяцев. Так что я заперла свое дерьмо подальше.
Почти.
Ее рука потянулась, чтобы сжать мою, все веселье стерлось с ее лица. Рен проделала очень хорошую работу, показавшись тщеславной и поверхностной тем, кто хотел это увидеть. Но она была исключительно глубокой. Многое чувствовала. Вот почему она так долго занималась самолечением. Большинство детей из трастового фонда в Лос-Анджелесе обладали очень слабым эмоциональным интеллектом или эмпатией, потому что у них была роскошь, и не было нужны бороться с чем-то. У Рен была своя собственная борьба, свое собственное прошлое, и это делало ее еще более потрясающей.
— Как дела? Правда? — спросила она, ее глаза изучали мое лицо.
Мой кулак все еще был сжат. Как бы мне ни хотелось спросить о нем, потребовать знать, что он здесь делает, почему его здесь нет, мне нужно было поговорить о другом. Я уехала из страны, никому не сказав о том, что случилось. Я избегала любых телефонных звонков, отправляла сообщения, полные лжи, и держала язык за зубами со всеми на работе, кто пытался расспросить о моей личной жизни. Я осторожно рассказывала о себе, отвлекая вопросами, и, к счастью, съемочная площадка была так занята, что времени на светскую беседу оставалось не так уж много.
Я была вулканом, кипящим, дымящимся месяцами, и доброе лицо подруги, нежный голос и простое присутствие стали причиной извержения. Все было связано с Джеем. Его присутствием в моей жизни. Его тьма, бросающая тень на все. Моя потребность в нем. Моя любовь к нему. Его отсутствие.
Я не остановилась, чтобы подумать о себе. Рен дала мне это понять. Навязывая разговор о нем.
— Я чувствую себя виноватой, — прошептала я. — За то, что испытываю такую боль. За то, что была такой сломленной без него. Я должна быть в состоянии сказать себе – и поверить себе, – что моя ценность, вся моя сущность не разрушена мужчиной. Что я контролирую свое счастье, что в моей жизни, полной всех других видов любви и изобилия.
Я сделала паузу, прикусив губу и на мгновение выглянув в окно.
Я оглянулась на Рен.