Увидев Ивана, она нахмурила брови и строго поинтересовалась.
— В чем дело, красноармеец Куприн? Почему вы не в больничной форме?
— Я здоров, товарищ военфельдшер второго ранга! — четко ответил Ваня. — Прошу выписать меня из госпиталя.
— Здоров, говоришь? — Елистратова улыбнулась. — Ну что же, пошли, я тебя осмотрю…
Иван чертыхнулся про себя. Лечила и осматривала его всегда лично Варвара Сергеевна. И эти осмотры для него стали настоящей пыткой. Происходило это всегда глубоко вечером, Елистратова звала его к себе, приказывала наголо раздеться, а потом очень подробно и тщательно осматривала, прикасаясь и поглаживая все тело. У Ивана сразу же начиналось буйство естества, но Елистратова не обращала на вздыбившееся мужское хозяйство никакого внимания.
Вообще, никакого. Словно его и не было!
Невозмутимо обрабатывала раны и отправляла обратно. Иван решил, что она просто издевается над ним, но причины такого отношения понять не мог. На какой-то личный загадочный интерес врачихи прямо намекало еще то, что по всем медицинским показателям Ивана еще к четвертому дню пребывания в лазарете должны были отправить в часть, но Елистратова все его не выписывала.
— Раздевайся, — Варвара Сергеевна присела на табуретку.
— Я здоров! — Иван резко сдернул с себя ремень и быстро стянул гимнастерку вместе с нательной рубахой. — Абсолютно здоров! Смотрите сколько угодно.
— Сейчас и посмотрим, — иронично хмыкнула Елистратова, а потом неожиданно поинтересовалась. — Сколько тебе осталось до отбытия срока в штрафной роте?
— Четыре дня… — Ваня запнулся, потому что Варвара Сергеевна застала его врасплох. — Кажется… четыре или пять. Или шесть…
— И ты стремишься на фронт? — Елистратова нетерпеливым движением пальца приказала раздеваться дальше. — Первый раз вижу такое.
Иван рывком спустил штаны с подштанниками. Но в этот раз почему-то мужской атрибут не стал реагировать как обычно.
Варвара Сергеевна удивленно вздернула бровь, едва заметно усмехнулась, встала и провела ладонью по груди Ивана.
Реакция последовала незамедлительно.
Елистратова торжествующе улыбнулась, но потом вдруг резко бросила:
— Одевайся… — в ее голосе промелькнула злая досада. — Выпишу я тебя. Выпишу. Разнылся тут. Завтра мы выдвинемся в Тартолово, немцев наши еще отодвинули, а везти раненых сюда далеко и опасно. Немецкие самолеты летают как у себя дома. Так вот, поможешь со своим дружком Петровым нам перебазироваться и выпишу вас. И напишу правильное заключение, о ранении. Вас же по ранению отпускают из штрафников? Но тебе все равно придется вернуться в свою штрафную роту, такой порядок. А уже оттуда, тебя отправят в обычную часть. Свободны, красноармеец Куприн…
Ваня быстро оделся, но уже перед выходом Варвара Сергеевна его остановила.
— Подожди… — она подошла, быстро поцеловала Ивана в щеку и прошептала:
— Береги себя Ваня, береги… — и грубовато подтолкнула. — А теперь иди…
Иван ушел, во всю матеря себя за то, что так и не решился поцеловать врачиху. Он уже почти собирался, но какое-то предательское чувство трусости остановило. Ваня никогда не испытывал проблем с женщинами, но перед Варварой Сергеевной почему-то робел. Возможно потому, что она была гораздо старше по званию, а Иван, наконец, начал привыкать к армейской субординации.
Петруха вечером поинтересовался:
— Посему такой глусный? Сидис, молсис как дулак. Сто слусилось?
Ваня молча пожал плечами. Сам-то он понимал, почему нет настроения, но делиться переживаниями с другом не хотел.
— Власиха хосесь? — Петруха ехидно усмехнулся.
— А это хосесь? — Иван показал ему кулак.
Якут не испугался и весело захихикал:
— Хосесь, хосесь. Нисево, флонта приедем, больше не захосесь. Тама баска совсем длугой клутить. Тама думаесь как свой сопа сохланить, а не пло баба. Как думаес, олдена нам дадут?
— Ага, — хмыкнул Ваня. — Дадут, а потом догонят и еще раз дадут.
— Засем два лаза? — удивился якут.
— Затем, — отрезал Иван и пошел договариваться с бабой Дусей, чтобы выдали форму Петрухе.
Ночь пролетела быстро, а наутро началась отчаянная суматоха. Почти всех раненых отправили в тыл, осталось всего несколько ходячих выздоравливающих, потом общими усилиями разобрали лагерь, погрузились на три едва живые полуторки и пяток телег и выдвинулись в сторону фронта.
Иван было попытался вытребовать себе назад свое оружие, потому что чувствовал себя словно без штанов, но как выяснилось, притащили его уже без стволов и без вещмешка. Петруха тоже остался безоружным, но не особо этим огорчался и болтал не умолкая.
— Война законсится, уцится пойду — уцитель хосю быть, однака. Уцитель холосо, — он убежденно покивал. — Уцитель все увасают, много снает, все баба любит. Потом сенюсь, баба себе холосый восьму. Какой сахоцю, такой и восьму! — якут мечтательно посмотрел на небо. — Умный, холосый, баба котолый больсе молсит и тлусы не носит. Детка мне лодит, много лодит. А ты, Ванюска, сто будесь делать после войны? Хоцесь еще детка? Детка холосо…
