Шаг… Едва мелодия сорвалась в новый пьянящий вираж, я осторожно коснулась пальцами деревянной арки, и с наслаждением принюхавшись, заглянула в комнату.
Пастельное марево свечей, бархат ночи и отблески пляшущих в камине языков пламени. Они казались живыми, изгибаясь и сплетаясь друг с другом в ритм гитарным перезвонам, но едва взгляд скользнул дальше, чудом сдержала удивлённый писк.
На гитаре играл генерал, собственной персоной!
Рамон сидел на полу напротив камина, спиной опершись о кресло. Он играл с закрытыми глазами, перебирая струны словно в трансе. А я как под гипнозом смотрела то на красивые, изогнувшиеся в улыбке губы мужчины, то на его длинные сильные пальцы, каждым ударом высекающие из инструмента абсолютно немыслимые аккорды.
Понимала, что подсматривать неприлично, но уйти не получалось. И дело было не только в красоте музыки, я внезапно поймала себя на мысли, что мне нравится видеть генерала таким… расслабленным и счастливым.
— Амира? — хриплый голос дракона слился с эхом затухающей мелодии, и щемящая нежность сменилась неловкостью. Я всё же помешала…
— Прости, я…
— Не спится? — понимающе усмехнулся Рамон, легко поднимаясь на ноги и жестом приглашая войти. — Я тоже не мог уснуть. Составишь компанию?
— С удовольствием! — смущение схлынуло, и осмелев попросила. — Сыграешь ещё что-нибудь?
— Всё, что пожелает моя прекрасная леди, — по губам генерала скользнула пленительная улыбка, и мои щёки тут же залило предательским румянцем. Эх, любоваться драконом втихую было намного проще.
— Где ты научился так играть? — спросила, стянув с дивана две подушки и уютно устроившись на полу. — У тебя потрясающе получается. Просто магия, а не музыка!
— Ты преувеличиваешь, — уклончиво ответил дракон, но я чувствовала, что комплимент пришёлся ему по душе, — я не так часто играю, чтобы отточить мастерство, а научился в штабе, ещё когда был обычным солдатом.
— Ты… солдатом? — опешила, вспомнив о наследном титуле Рамона.
— У драконов титул ничего не значит до тех пор, пока не подтвердишь его по Праву Чести, — пояснил генерал, — поэтому я начинал с низов и безгранично благодарен судьбе за это.
— Почему? — растерялась. — Это ведь… — запнулась, подбирая слова. Хотела сказать «тяжело», но работа Ринальди и так не подразумевала лёгкости, а ещё была весьма опасной.
— Я знаю работу гвардии изнутри и понимаю трудности, с которыми приходится сталкиваться моим людям, поэтому могу быстро и эффективно решить их, — пояснил Рамон. — Твой кофе, — передо мной приземлился поднос с изящными чашечками и вазочкой со сладостями. — Ты хотела, чтобы я сыграл, — дождавшись утвердительного кивка, он уточнил, — есть особые пожелания?
— Мм-м-м…. не знаю, — растерялась, — может, сыграешь свою любимую балладу? — добавила, осенённая внезапной идеей.
Уж если у нас вырисовывается небольшое свидание, почему бы не попробовать получше узнать своего истинного?
генерал
— Любимую? — взгляд дракона скользнул по моему лицу и, казалось бы, невинный вопрос заиграл новыми красками, став предвестником приближающегося признания, к которому я была совсем не готова.
К счастью, Рамон почувствовал повисшую в воздухе неловкость и отступил. Пока…
— Как насчёт «Баллады о солнечном ветре?» — спросил, подхватывая гитару и ударяя по струнам.
Мелодичный звон разбил ночную тишину, вернув разговору прежнюю лёгкость. Рамон удивительно тонко чувствовал моё настроение, прощупывая границы возможного сближения, но не форсируя событий. Это восхищало и подкупало.
А ещё вызвало невольную улыбку от того, что дракон даже в любовных делах был настоящим генералом. Прежде, чем идти в наступление, он проводил разведку и прорабатывал стратегию.
— Интересный выбор, — ответила, припоминая историю этой баллады, — с удовольствием послушаю!
Восхитительная, хоть и печальная история, оставляющая в душе пронзительную горечь, смешанную со щемящей нежностью и надеждой. Я знала её наизусть, и едва по гостиной разлились первые аккорды, невольно зажмурилась, наслаждаясь чарующей музыкой и вспыхивающими перед глазами картинками…
Город из белоснежного мрамора, пляшущая на улице красавица фэйри и горячий южный ветер, влюблённый в её звонкий смех и хрупкую прелесть… Начало баллады пленяло своей воздушностью, но едва собралась мысленно исполнить её, как услышала другой голос. Глубокий, бархатный, сводящий с ума мягкостью и вкрадчивой хрипотцой.
Пение Рамона стало неожиданностью и откровением, исповедью без слов, обнажающей душу до предела и позволяющей на миг заглянуть под чужие щиты. Казалось, время остановилось и окружающий мир растворился в переливах гитарных струн и чарующем пении, затрагивающем самые потаённые уголки моей души.
