Лайко облегченно выдохнул. Рука сама собой потянулась к ножу, оставленному Призраком. Это было удивительное оружие. Острое, словно игла, не слишком тяжелое, с превосходным балансом. Чувствовалось, что эта сталь выдержит любой удар. А филигрань с тончайшими серебряными линиями на черной шершавой кости завораживала красотой. Этот нож стоил для Лайко гораздо больше, чем могло уместиться в кошельке. Но тяжело созревавшая мысль, настолько она была чудовищна, все-таки сложилась и заслонила собой все остальное. Если портной спрашивает у вас любимый цвет и покрой, можно предположить, что это всего лишь праздное любопытство, но Призрак был не таким портным. Если он спросил, значит, он собирается пошить костюм. Ноги у Лайко подкосились и неожиданно сделались ватными. Он рухнул в кресло, уронив нож на пол.
— Не смей! — выпалил Лайко в пустоту обескровленными губами, побелев от ужаса. — Дева Небесная, Прощающий Грехи! Что же я наделал?
Лайко в ярости от осознания своей глупости засадил рукой по столу:
— Не будет мне прощения. Нет!
* * * *
Стукнул засов, и в дверях показался пожилой гвардеец. В одной руке он держал большую деревянную миску с вареными овощами и куском вяленой рыбы, в другой — глиняный кувшин: завтрак. У него за спиной виднелись двое хмурых воинов, они стояли, опираясь на свои копья с широкими волнообразными жалами. Казалось, им скучно и дела нет никакого до происходящего, но Волдорт видел по пронзающим взглядам, что это не так. Личные воины кардинала. Вышколенные, угрюмые. Обычно таковыми становились крепкие монахи, обученные лучшими наставниками, но священник усомнился в том, что эти двое когда-либо носили рясу.
Гвардеец, воин обычной храмовой стражи, тем временем поставил еду на крепкий низкий табурет и скрылся за дверью. Волдорт усмехнулся: насколько разительно это заточение отличалось от недавнего. В келье был чистый топчан с матрацем, набитым свежей соломой, приземистые стол и два стула. Тут даже было узкое окно, расположенное, правда, под самым потолком и настолько узкое, что пролезть туда могла лишь кошка, но тем не менее Волдорт был рад и такому. Свет, проникающий в келью, казался приглушенным, мягким, а лучи были все так же теплы, если подставить под них ладонь. От этих же самых лучей, несущих свет и тепло в узкую келью, Волдорт знал, что прошло всего лишь два дня. Священник быстро справился с едой, и дверь в тот же самый момент заскрипела: очевидно, за ним все же наблюдали непрестанно. Тот же самый охранник забрал посуду, молча вышел и пропустил вперед пару высоких воинов. Один из них кинул на топчан сверток и жестом приказал: одевайся. Конечно, эти надзиратели немыми не были, но брат Грюон, без сомнения, запретил им говорить с заключенным, и они строго следовали этому запрету. Волдорт развернул кулек, и брови его удивленно взлетели: крепкий, чистый и даже приятный на ощупь дорожный балахон. Также чистый белый подрясник, мягкая ряса, летние сандалии с подошвой из крепкой кожи. Ночью в них все еще могло быть холодно, если бы среди одежды не обнаружилась пара теплых чулок из колючей серой шерсти. Волдорт торопливо сбросил старую одежду и облачился в принесенную. Подвесил чулки на пояс и почувствовал, как по телу покатилась горячая волна. Снова ляпнул засов. Священник ожидал увидеть брата Хэйла, но снова ошибся. «Видать, кардинал нашел для своего цепного пса новую забаву», — решил Волдорт. Воины — двое, что приносили одежду, и еще дюжина снаружи — без единого слова, лишь указывая путь копьями, вывели пленника во внутренний двор.