— Всё очень просто, Ланс. Когда факт, что некто есть не более чем пустое место и ничего более выдающегося не сделал, кроме как ел, спал и точил лясы с соседями, становится предметом гордости, изучения и всеобщего внимания со стороны миллионов читателей, тогда факт, что некто построил собор, перестаёт быть интересным и уже не заслуживает места в сознании людей. Это проблема относительного масштаба явлений. Допустимый предел максимального разброса двух сопоставимых фактов ограничен. Слуховое восприятие муравья не рассчитано на гром.
— Ты рассуждаешь как буржуазный декадент, Эллсворт, — сказал Гэс Уэбб.
— Умерь пыл, балаболка, — без обиды парировал Тухи.
— Всё это чудесно, — сказала Лойс Кук, — только лавры достаются одному тебе, Эллсворт, а на мою долю ничего не остаётся, так что вскоре, чтобы меня не перестали замечать, мне придётся сочинять что-то действительно значительное.
— Пока это неактуально, Лойс, ни сейчас, ни до конца столетия, а возможно, и в следующем не будет нужды в талантах. Так что успокойся.
— Но вы не сказали!.. — вдруг закричал Айк, весь в тревоге.
— Что я не сказал?
— Вы не сказали, кто будет ставить мою пьесу!
— Предоставьте это мне, — сказал Жюль Фауглер.
— Я забыл вас поблагодарить, Эллсворт, — торжественно произнёс Айк. — Так что благодарю. Есть масса фиговых пьес, но вы выбрали мою. Вы и мистер Фауглер.
— Ваша фиговость заслуживает внимания, Айк.
— Это уже что-то.
— Даже очень много.
— Может быть, поясните?
— Не надо долгих рассуждений, Эллсворт, — вмешался Гэс Уэбб. — На вас напал словесный зуд.
— Закрой свой роток, приятель. Мне нравится рассуждать. Пояснить вам, Айк? Предположим, я не люблю Ибсена…
— Ибсен — хороший драматург, — сказал Айк.
— Конечно, хороший. Кто спорит? Но предположим, мне он не нравится. Предположим, я не хочу, чтобы люди ходили на его пьесы. Отговаривать их — дело пустое. Но если я смогу убедить их, что вы того же калибра, что Ибсен, то вскоре они перестанут видеть разницу между вами.
— Неужели?
— Это просто для примера, Айк.
— Но это было бы великолепно!
— Конечно, великолепно. И тогда вообще перестало бы иметь значение, что они смотрят. Ничто не имело бы значения — ни писатели, ни те, для кого они пишут.
— Почему, Эллсворт?
— В театре, Айк, нет места для вас двоих: Ибсена и вас. Это вам понятно, надеюсь?
— Допустим, понятно.
— Так вы хотите, чтобы я расчистил для вас место?
— Это бесполезный спор, об этом давно сказано и гораздо убедительнее, — вставил Гэс Уэбб. — Во всяком случае короче. Я сторонник функциональной экономии.
— Где об этом сказано? — поинтересовалась у Тухи Лойс Кук.
— «Кто был ничем, тот станет всем», сестричка.
— Гэс груб, но мудр, — сказал Айк. — Он мне нравится.
— Пошёл ты… — сказал Гэс.
В комнату вошёл дворецкий Лойс Кук. Это был представительный пожилой мужчина в строгом костюме. Он сказал, что пришёл Питер Китинг.
— Пит? — весело отреагировала Лойс Кук. — Конечно же, веди его сюда, не мешкая.
Китинг вошёл и остановился, оторопев при виде сборища.
— Э-э… привет всем, — сказал он без энтузиазма. — Я не знал, что у тебя гости, Лойс.
— Это не гости. Проходи, Пит, садись, налей себе чего-нибудь. Ты всех знаешь.
— Привет, Эллсворт, — сказал Китинг, обращаясь к Тухи за поддержкой.
Тухи махнул в ответ рукой, поднялся и устроился в кресле, с достоинством положив ногу на ногу. Все в комнате машинально изменили позу в присутствии вновь прибывшего: выпрямили спины, сдвинули колени, поджали губы. Только Гэс Уэбб остался лежать как раньше.
Китинг выглядел собранным и красивым, вместе с ним в комнату вошла свежесть продутых ветром улиц. Но он был бледен и двигался замедленно и устало.
— Прошу простить моё вторжение, Лойс, — сказал он. — Мне нечем было заняться, и я чувствовал себя чертовски одиноким, вот и решил заскочить к тебе. — Он слегка запнулся на слове «одиноким», произнеся его с извиняющейся улыбкой. — Дьявольски устал от Нейла Дьюмонта и его компании. Хотелось общения, какой-нибудь пищи для души, так сказать.
— Я гений, — сказал Айк. — Мою пьесу поставят на Бродвее. Наравне с Ибсеном. Эллсворт пообещал мне.
— Айк только что прочитал нам свою новую пьесу, — сказал Тухи. — Великолепная вещь.
— Тебе она понравится, Питер, — сказал Ланселот Клоуки. — Пьеса отличная.
— Шедевр, — сказал Жюль Фауглер. — Надеюсь, вы как зритель окажетесь достойны её, Питер. Это драматургия, которая зависит от того, с чем зрители приходят в театр. Если вы человек с пустой душой и жалким воображением, она не для вас. Но если вы настоящая личность с огромным, полным чувства сердцем, если вы сохранили детскую чистоту и непосредственность восприятия, нас ждут незабываемые переживания.
— «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное»{70}, — сказал Эллсворт Тухи.
— Спасибо, Эллсворт, — сказал Жюль Фауглер. — Этими словами я начну свою рецензию на спектакль.
