– Не в самом храме, – объяснила Леа. – А вдоль полей, где стояло много конюшен, с красивыми лошадьми, и такие мальчики и девочки, как вы, седлали их и уносились вскачь… О, вы скакали по лугам и дорогам, а подлетая к ручью, вы наклонялись вот так, пришпоривали коня и… о! – Леа вскинула руки в воздух. – Вы на лошади перелетали через ручей, уверенно приземлялись на другой стороне и мчались дальше, овеваемые свежим воздухом, а когда наконец вы останавливали коней и поворачивали их в обратный путь – как вы думаете, что открывалось вашим глазам?
– Храм? – спросил мальчик.
– Да, – сказала она.
Ребе Элиезер сел на стул в углу и похоронил лицо в ладонях. Леа, увидев его, подумала, что он, может, плачет, и попросила детей выйти и поиграть самим. Но лошади христиан волокли по узкой улочке обугленные остатки синагоги, так что они укрылись со своими шумными играми в другом доме, так и не став свидетелями святотатства, – а потом Леа вернулась к мужу.
Он не плакал. Ребе Элиезер был не из тех мужчин, что плачут, но порой ему казалось, что на плечах его лежит неподъемный груз, с которым он не может справиться. Это он чувствовал и сейчас, и, видя его в таком состоянии, жена разразилась слезами.
– Наша милая любимая синагога, – причитала она. Как место для поклонения она была сущей карикатурой, на самом деле убогой хижиной, но и ее эти аристократы не могли вынести – и вот ее больше нет. – О Бог Израиля, в чем мы ошиблись? – плакала она.
Сдержанно, потому что он не мог выдать свои мысли, ребе сказал:
– В Шаббат состоится еще одно оскорбление. Придется целовать свиной окорок.
– Тебе? – потухшим голосом спросила она.
– Да.
– Нет! – вскрикнула Леа и осела на пол, обхватив руками колени.
Он погладил ее волосы и начал смеяться.
– Да, твоему мужу. В полдень Шаббата. И ты, и все евреи Гретца придут смотреть. Но это будет унижением не для меня, а для тех, кто все это организовал.
Леа подняла глаза на мужа. Тот был до странности спокоен. Поднявшись с пола, она села рядом с ним и спросила:
– Что мы будем делать с синагогой?
– Отведем иод нашу синагогу эту комнату, – объяснил он и послал на улицу попросить евреев, чтобы они присоединились к нему для молитвы, и, когда люди битком набились в комнатку, он по памяти процитировал большой кусок из Торы, потому что во всей общине ни у кого больше не было ни одного экземпляра: «Таков завет Моисея, Учителя нашего: И если ныне ты начнешь взыскать Господа нашего Бога, ты обретешь его, если будешь искать его от всего сердца и от всей души. И если ты страдаешь в несчастье и все горести обрушились на тебя, то даже если ты в последний день обратишься к Господу твоему Богу и будешь покорен Его голосу (потому что Господь твой Бог милосерден), Он не отринет тебя, не поразит тебя и не забудет обет, который дали твои отцы, когда Он воззвал к ним».
В Шаббат, когда всем евреям полагалось быть в синагоге, они в своих высоких красных шляпах и длинных одеяниях с желтыми кругами миновали железные ворота Юденштрассе и собрались перед собором, где предстали перед двумя самыми художественными каменными статуями в Европе. Они именовались «Триумф Церкви над Синагогой». Слева от входа стояла Церковь Торжествующая: изящная женщина со строгими чертами лица высилась во весь рост, держа в правой руке древко знамени, а в левой – крест, увенчанный терновым венцом. Черты ее лица были совершенны, но дух церкви, о котором говорило выражение глаз и твердый подбородок, был не умиротворяющим, а порицающим, строгим и непримиримым.
Холодность статуи была понятна, потому что она смотрела на вторую статую по другую сторону от входа в собор. Та представляла Синагогу Поверженную, и в этой женщине не было ничего красивого. Глаза у нее были завязаны, и она с мрачной униженностью склоняла голову. В правой руке она держала сломанное копье с оборванным флажком, а вот в левой у нее был самый любопытный предмет. То были состоящие из двух частей каменные скрижали Моисея, на которых Бог запечатлел для него закон, но эти скрижали были поломаны, и вся фигура, изображающая синагогу, полна отчаяния. Ребе Элиезер, как всегда, рассмотрел лишь поломанные скрижали и подумал: «Неркели какая-то теология может создать теорию, что новая церковь воздвигнется лишь на обломках того, что придавало ей моральную силу? Неужели они считают, что отменят закон Моисея, расколов его скрижали?»
Но в этот день его мучители меньше всего думали о законе Моисея, да и вообще ни о чем, кроме веселого празднества конских бегов, обычай которых сохранился со Средних веков и долго держался в Германии, даже когда он повсюду исчез. После беглой проповеди, напомнившей евреям о несказанной милости церкви, все столпились с северной стороны собора, где в стену было вделано массивное грубоватое изображение, куда более известное, чем статуи Церкви и Синагоги у входа. То была знаменитая Гретцская свинья, и теперь народ смотрел, как евреи жались вокруг нее. Старый город был полон весельем и радостными возгласами.
