Это было мрачное, зловещее зрелище – три раввина, ждущие пленника, чтобы вынести ему приговор. Хакохену было зачитано на идиш обвинение: «Он не является частью нашей общины. Он не соблюдает наши законы, а также не постигает знания в синагоге. Слышали, как он осуждал Липшица, у которого он вызвал подозрения еще в Водже, и он смущает округу своими глупостями о покупке земли, которую якобы будут возделывать евреи». Пока звучали эти нелепые фразы, Шмуэль думал: «Настоящее обвинение они так и не выдвинули. Что я угрожаю их образу жизни».
Затем последовал приговор. Для 1880 года он был просто невероятен. Но он стал возможен, поскольку турки позволяли каждой религиозной общине руководствоваться своими внутренними законами и обычаями. «Шмуэль Хакохен приговаривается к штрафу в размере всего своего имущества. С него будет сорвана одежда, он будет побит камнями и изгнан из Табарии, и да покинет он Эрец Израиль, не тревожа больше пути иудаизма». И прежде чем Шмуэль успел возразить, первая часть приговора была исполнена.
Евреи, которые, как выяснилось, опасались маленького выходца из России, жившего за пределами их узкого мирка, схватили Шмуэля и стали срывать с него одежду, пока он не оказался совсем голым. Они обыскали карманы его рваной одежды в поисках денег, которые и были вручены суду, после чего выволокли и поставили в угол стены, где все стали кидать в него камни, не задумываясь, что могут ослепить его или убить, и его неминуемо ждала смерть, если бы не вмешался один из судей раввината, после чего окровавленного пленника притащили к главным воротам города и выкинули за его стены. Толпа проследовала к его жилищу, где перекопала весь земляной пол, чтобы найти золото, которое он мог там прятать.
Вот в это время и вмешался каймакам Табари. Его жандармы, услышав, что евреи собираются кого-то наказывать, не обратили на это внимания, потому что это дело касалось лишь самой религиозной общины, а как там расправляются со своими членами, правительства не касается. Но слух о необычно жестоком наказании достиг Табари:
– Вы говорите о Хакохене? О том еврее из России? – Когда он понял, что камнями собираются забить того маленького покупателя земли, он собрал свою охрану и направился к городским воротам, где в свете факелов увидел голого и окровавленного еврея, который, шатаясь, брел вдоль стены города.
– Отведите его домой, – приказал Табари. – Ты, ты и ты – дайте ему свою одежду.
Когда жандармы сообщили, что подручные раввинского суда собираются сносить хижину Шмуэля, он направился туда и приказал толпе:
– Отправляйтесь по домам! Все!
Когда Шмуэль очнулся в своей разгромленной комнате, он с радостью увидел, что никто так и не добрался до денег, предназначенных на покупку земли. Он ничком лежал на своем матрасе, испытывая такое потрясение, что у него не было сил даже плакать. Приговор суда был настолько неожиданным, наказание настолько жестоким, что ему не хотелось жить. Шмуэль никак не мог объяснить вмешательства каймакама, но когда он перевязал раны обрывками тряпья, то спросил себя: «Не потому ли он спас мне жизнь, чтобы украсть то, что еще у меня осталось?» Мысль эта была неприятной, потому что Шмуэль помнил, как он стоит голым перед стеной и видит в свете факелов лицо каймакама – лицо человека, который не потерпит таких наказаний. И если в предшествующие месяцы каймакам буквально грабил Шмуэля, это не меняло того факта, что вечером он повел себя как настоящий человек по отношению к другому человеку. Почему он это сделал? Шмуэль заснул, так и не найдя ответа, а Фарадж Табари, сидя в одиночестве в своей комнате, глядящей на мечеть, задал себе тот же самый вопрос и ответил на него: «Этот еврей маленький и сутулый, но он похож на моего шурина, так что я был должен спасти его». И в первый раз каймакам испытал надежду, что шурин скоро посетит Табарию и объяснит, какими новыми идеями теперь придется руководствоваться.
Следующий день совершенно выпал у Шмуэля из памяти. Он испытывал такую боль от камней, которыми Эрец Израиль отверг его, что впадал в беспамятство. В ночных кошмарах на него рушились горы; он лежал не в силах пошевелиться на своем матраце, а вокруг его ран роились насекомые. Все еврейские общины оставили его в одиночестве. Подозрительные сефарды посылали ему проклятия, а мстительные ашкенази надеялись, что он умрет. Арабы по традиции не показывались в том квартале, где он лежал. Жар и ночные кошмары сделали свое дело, и через два дня беспамятства Шмуэлю стало казаться, что он вернулся в Водж и бродит по тенистым полянам в поисках строевого леса.
