— Но она мне действительно нравится! — воскликнула Кэтрин с внезапным возбуждением. — Я не понимаю, почему ты против этого, Питер! — В ее голосе прорезалась резковатая нотка, вызывающая и неприятная. — Никогда в жизни я не чувствовала такого удовлетворения: помогать людям, которые беспомощны и несчастны. Я была там и сегодня утром — мне не нужно было идти, но я этого
Ее голос, казалось, сиял, как будто она говорила о чем-то чрезвычайно прекрасном. Она смотрела на дядю. И Китинг впервые уловил в ее взгляде чувство, которого ожидал увидеть. Она продолжала говорить о своей работе, о детях, о школе. Тухи внимательно слушал, ничего не произнося. Но серьезность и внимание в глазах преобразили его. Насмешливая веселость исчезла, он забыл
о собственном совете и стал серьезен, по-настоящему серьезен. Заметив, что тарелка Кэтрин опустела, он просто предложил ей поднос с бутербродами, но при этом каким-то образом сделал свой жест жестом уважения.
Китинг нетерпеливо ждал, когда она хотя бы на секунду прервется. Ему хотелось сменить тему. Он осмотрелся вокруг и увидел воскресные газеты. Этот вопрос уже давно засел в его голове. Он осторожно спросил:
— Эллсворт, что вы думаете о Рорке?
— Рорк? Рорк? — повторил Тухи. — Кто такой Рорк?
Слишком невинный, слишком обыденный тон, которым он
повторил имя, с едва заметной презрительной интонацией в конце, позволил Китингу увериться, что Тухи хорошо знает это имя. Когда человек совершенно незнаком с чем-либо, он обычно не подчеркивает свое полное незнание. Китинг сказал:
— Говард Рорк. Помните, архитектор? Тот, кто строит дом Энрайта.
— О? Ах да, тот, кто наконец-то строит дом Энрайта. И что?
— «Кроникл» сегодня опубликовала его эскиз.
— Разве? Я еще не просматривал «Кроникл».
— А… что вы думаете об этом здании?
— Если бы оно было значительным, я бы о нем помнил.
— Конечно! — Китинг с трудом выговаривал слоги, задерживаясь на каждом. — Это ужасная, сумасшедшая вещь! Ничего похожего мы не видели и не хотели бы видеть! — Его охватило чувство освобождения. Как будто он прожил всю жизнь, зная, что у него врожденная болезнь, и вдруг слова величайшего в мире специалиста открыли ему, что он здоров. Ему хотелось смеяться, свободно, глупо, не беспокоясь о собственном достоинстве. Ему хотелось говорить. — Говард — мой друг, — весело произнес он.
— Ваш друг? Вы его знаете?
— Знаю ли я его! Господи, да мы вместе учились! В Стентоне. Господи, да он жил в нашем доме года три, я могу сказать вам, какого цвета у него нижнее белье и как он принимает душ!
— Он жил в вашем доме в Стентоне? — повторил Тухи. Он говорил с какой-то настороженной четкостью. Его слова звучали кратко, сухо и бесповоротно. Как будто ломались спички.
«Все это очень странно», — думал Китинг. Тухи задал ему очень много вопросов о Говарде Рорке. Но вопросы эти не имели
смысла. Они были не о здании и вообще не об архитектуре. Это были бесцельные вопросы личного свойства. Непонятно, зачем было расспрашивать о человеке, о котором он никогда прежде не слышал.
— Он часто смеется?
— Очень редко.
— Он выглядит несчастным?
— Никогда.
— У него было много друзей в Стентоне?
— У него никогда и нигде не было друзей.
— Сокурсники его не любили?
— Никто не мог его любить.
— Почему?
— Он порождает в людях чувство, что любовь к нему была бы наглостью.
— Он бывал на вечеринках, пил, развлекался?
— Никогда.
— Его влекут деньги?
— Нет.
— Ему нравится, когда им восхищаются?
— Нет.
— Верит ли он во Всевышнего?
— Нет.
— Он много говорит?
— Очень мало.
— Слушает ли он, когда другие обсуждают какие-то… вопросы с ним?
— Слушает… Но лучше бы не слушал.
— Почему?
— Это было бы не так оскорбительно — если вы понимаете, что я имею в виду. Когда тебя так слушают, ты понимаешь, что ему это совершенно безразлично.
— Всегда ли он хотел стать архитектором?
— Он…
— В чем дело, Питер?
— Да так. До меня только что дошло, что, как ни странно, я никогда раньше не спрашивал себя об этом. И ведь вот что странно: о нем так и спросить нельзя. Он настоящий маньяк, во всем, что касается архитектуры. Ему это все кажется таким чертовски важным,
что он становится непохожим на нормального человека. У него просто нет никакого чувства юмора по отношению к себе вообще — вот вам пример человека без чувства юмора, Эллсворт. Даже вопроса не возникает, что бы он делал, если бы не хотел стать архитектором.
— Нет, — ответил Тухи. — Зато возникает вопрос, что бы он делал, если бы не мог стать архитектором.
— Он шел бы по трупам. Любого и каждого. Всех нас. Но он стал бы архитектором.
