Затем она взглянула на него, обнажённая, ожидающая, чувствующая, как пространство между ними давит ей на живот, знающая, что это мучительно для него тоже и что всё идёт так, как они оба желали. Затем он поднялся, подошёл к ней, и, когда он обнял её, руки её поднялись сами, и она почувствовала, как всё его тело приникло к её телу, к коже на обнимающих его руках, ощутила его рёбра, его подмышки, его спину, его лопатки под своими пальцами, свои губы на его губах, и её покорность была ещё более яростной, чем её борьба.
Потом, когда она лежала в его постели рядом с ним, под его одеялом, она спросила, разглядывая его комнату:
— Рорк, почему ты работал в этой каменоломне?
— Сама знаешь.
— Да. Любой другой выбрал бы работу в архитектурном бюро.
— И тогда у тебя не было бы желания уничтожать меня.
— Ты это понимаешь?
— Да. Лежи тихо. Теперь это не имеет значения.
— А ты знаешь, что дом Энрайта — самое красивое здание в Нью-Йорке?
— Я знаю, что ты это знаешь.
— Рорк, ты работал в этой каменоломне, а в тебе уже был дом Энрайта и много других домов, а ты долбил камень, как…
— Ты сейчас размякнешь, Доминик, а на следующий день будешь жалеть об этом.
— Да.
— Ты очень хороша, Доминик.
— Не надо.
— Ты очень хороша.
— Рорк, я… я всё ещё хочу уничтожить тебя.
— Ты полагаешь, что я хотел бы тебя, если бы ты этого не желала?
— Рорк…
— Ты хочешь опять услышать это? Всё или частично? Я хочу тебя, Доминик. Я хочу тебя. Я хочу тебя.
— Я… — Она замолчала. Слово, на котором она остановилась, было почти слышно в её дыхании.
— Нет, — сказал он. — Ещё нет. Пока ты не будешь этого говорить. Давай спать.
— Здесь? С тобой?
— Здесь. Со мной. Утром я приготовлю тебе завтрак. Ты знаешь, что я сам готовлю себе завтрак? Тебе понравится смотреть, как я это делаю. Как на работу в каменоломне. А потом ты пойдёшь домой и будешь думать, как меня уничтожить. Спокойной ночи, Доминик.
Отблески огней города на окнах гостиной подбирались к линии горизонта, проходящей как раз посредине оконного стекла. Доминик сидела за столом, проверяя последние страницы статьи, и в это время зазвенел звонок над входной дверью. Гости не беспокоили её без предупреждения, и она рассерженно, но с любопытством оторвалась от бумаг, карандаш в её руке застыл в воздухе. Она услышала шаги служанки в передней, а затем та появилась и сама со словами: «Какой-то джентльмен спрашивает вас, мадам». Нотки враждебности в её голосе были вызваны тем, что джентльмен отказался назвать себя.
Доминик захотелось спросить, не рыжеволосый ли это мужчина, но, передумав, она только резко повела карандашом и сказала:
— Просите.
Дверь отворилась, и в свете из передней она разглядела длинную шею и опущенные плечи — похожий на бутылку силуэт. Звучный бархатный голос произнёс:
— Добрый вечер, Доминик. — Она узнала Эллсворта Тухи, которого никогда не приглашала к себе.
Она улыбнулась и сказала:
— Добрый вечер, Эллсворт. Давненько я тебя не видела.
— Ты, вероятно, ожидала меня сегодня, не правда ли? — Он повернулся к служанке: — Ликёр «Куантро», пожалуйста, если он есть, а я уверен, что есть.
Служанка, широко открыв глаза, взглянула на Доминик. Доминик молча кивнула, та вышла, закрыв за собой дверь.
— Как всегда, занята? — спросил Тухи, оглядывая заваленный бумагами стол. — Тебе идёт, Доминик. И к тому же даёт свои плоды. В последнее время ты стала писать много лучше.
Она опустила карандаш, откинула руку на спинку стула и, полуобернувшись, спокойно разглядывала его:
— Зачем пришёл, Эллсворт?
Он не садился, а продолжал стоять, изучая комнату неторопливым взглядом знатока.
— Неплохо, Доминик. Чего-то в этом роде я и ожидал. Немного холодновато. Знаешь, я бы не поставил сюда этот холодно-голубоватый стул. Чересчур очевидно. Слишком уж сюда подходит. Именно его и можно ожидать на этом самом месте. Я бы выбрал морковно-красный цвет. Безобразный, бросающийся в глаза, нагло красный. Как волосы мистера Говарда Рорка, но это так, между прочим — совершенно ничего личного. Достаточно лёгкого мазка диссонирующего колера, и комната будет смотреться совсем иначе, такого рода штучки придают помещению особую элегантность. Цветы подобраны прекрасно. Картины тоже неплохие.
— Всё так, Эллсворт, но в чём дело?
— Разве ты не знаешь, что я никогда раньше у тебя не бывал? Как-то случилось, что ты меня никогда не приглашала. Даже не знаю почему. — Он с удовольствием уселся, положив одну ногу на другую и вытянув их, открывая взгляду полностью выступающий из-под брюк тёмно-серый с голубой искрой носок, а над ним — полоску голубовато-белой кожи, поросшей редкими чёрными волосами. — Но ты вообще не отличалась общительностью. Я говорю в прошедшем времени, дорогая, в прошедшем. Так говоришь, мы давненько не виделись? И это верно. Ты была так занята — и столь необычным образом. Визиты, обеды, коктейли и чаепития. Разве не так?
— Всё так.