— Ты… Это пройдёт с возрастом… когда-нибудь…
— На самом деле я не так молода, Питер. Мне двадцать пять. Должно быть, это интересный эксперимент — переспать с мужчиной. Я хотела бы этого захотеть. Думаю, интересно было бы стать распутной женщиной. Знаешь, честно говоря, я… Питер, у тебя такой вид, будто ты сейчас покраснеешь. Это очень забавно.
— Доминик! Ты вообще никогда не была влюблена? Даже самую малость?
— Нет, не была. Я действительно хотела влюбиться в тебя. Думаю, это было бы удобно. С тобой у меня совсем не было бы забот. Но, видишь ли, я ничего не чувствую. Мне всё равно — ты, Альва Скаррет или Лусиус Хейер.
Он встал. Не желая смотреть на неё, он подошёл к окну и стал пристально вглядываться в него, сжав руки за спиной. Он позабыл о своей страсти и о её красоте, но вспомнил теперь, что она — дочь Франкона.
— Доминик, ты выйдешь за меня замуж?
Он знал, что должен сказать это сейчас. Если он позволит себе подумать о ней, он никогда этого не скажет; его чувства к ней больше не имели значения, он не мог допустить, чтобы они стали преградой между ним и его будущим. А его чувства к ней начали переплавляться в ненависть.
— Ты шутишь? — спросила она.
Он повернулся к ней и заговорил быстро и легко — теперь он лгал и поэтому был так в себе уверен, что слова давались без всякого труда:
— Я люблю тебя, Доминик. Я без ума от тебя. Дай мне шанс. Почему бы и нет, если у тебя нет больше никого? Ты научишься любить меня, потому что я понимаю тебя. Я буду терпелив. Я сделаю тебя счастливой.
Она неожиданно вздрогнула, а затем рассмеялась. Она смеялась просто и самозабвенно; он видел, как колышутся бледные очертания её платья. Она поднялась, откинув назад голову, подобно натянутой струне, дрожание которой ослепляло его — и оскорбляло, потому что её смех не был едким или дразнящим. Это был обыкновенный весёлый смех.
Потом смех прекратился. Она стояла и смотрела на него. Затем серьёзно сказала:
— Питер, если я когда-нибудь захочу наказать себя за что-нибудь ужасное, если я захочу наказать себя самым страшным наказанием, я выйду за тебя замуж. — И добавила: — Считай это обещанием.
— Я буду ждать. И мне всё равно, какую ты выберешь причину.
Она весело улыбалась. Он всегда боялся этой холодной весёлой улыбки.
— Знаешь, Питер, на самом деле ты вовсе не обязан этого делать. В любом случае ты получишь партнёрство в фирме. И мы останемся добрыми друзьями. А теперь тебе пора уходить. Не забудь, в среду ты ведёшь меня на выставку лошадей. Я обожаю выставки лошадей. Спокойной ночи, Питер.
Он оставил её и пошёл домой. Стояла тёплая весенняя ночь. Он был взбешён. Если бы в этот момент ему предложили в безраздельное владение фирму «Франкон и Хейер» с условием, что он женится на Доминик, он отказался бы. А ещё он знал, ненавидя себя, что, если ему предложат это завтра утром, он не откажется.
Это был страх. Китингу казалось, что такое ощущают в ночных кошмарах, только при кошмарах человек просыпается, когда становится совсем уж невыносимо. Он же не мог ни проснуться, ни далее выносить этот ужас. Страх, порочный, непристойный страх поражения копился целыми днями, неделями и теперь обрушился на него. Он проиграет конкурс, без всякого сомнения, проиграет — и эта уверенность нарастала с каждым днём ожидания. Он не мог работать, вздрагивал, когда к нему обращались, не мог заснуть ночью.
Он шёл по направлению к дому Лусиуса Хейера, стараясь не замечать лица людей, мимо которых проходил. Но не замечать он не мог. Он привык смотреть на людей, и те тоже смотрели на него, как обычно. Ему хотелось крикнуть им, чтобы они отвернулись, оставили его в покое. Они глазеют на него, потому что он обречён на провал, и они об этом знают, — так думалось Китингу.
Он направлялся к дому Хейера, чтобы спасти себя от надвигающейся катастрофы, спасти единственным способом, который ещё оставался в его распоряжении. Если он проиграет этот конкурс (а он не сомневался, что проиграет), Франкон будет неприятно удивлён и разочарован. В таком случае, если Хейер умрёт (а умереть он может в любой момент), у Франкона, только что пережившего по вине Китинга горькое публичное унижение, появятся сомнения, брать ли Китинга в партнёры. А если у Франкона появятся сомнения, то игра будет проиграна. Ведь подобной возможности ждут и многие другие: Беннет, которого Китинг так и не сумел выжить из бюро; Клод Штенгель, который процветал и уже обратился к Франкону с предложением выкупить долю Хейера. Китингу рассчитывать было не на что, кроме веры в него Франкона, а это был капитал весьма ненадёжный. Как только на место Хейера придёт другой партнёр, всем видам Китинга на будущее придёт конец. Он слишком близко подошёл к цели и промахнулся. Такого не прощают никогда.
Бессонными ночами оформилось чёткое и окончательное решение — он должен закрыть этот вопрос раз и навсегда. Он должен воспользоваться беспочвенными надеждами Франкона, пока ещё не объявлен победитель конкурса. Ему нужно заставить Хейера уйти и самому сесть на его место. У него оставалось всего несколько дней.