– По правде говоря, Эллсворт, идея пригласить тебя принадлежит Доминик. Я ее не просил об этом. Ты наш первый гость. Великолепная компания для меня – жена и лучший друг. Не знаю, почему я раньше думал, что вы с Доминик недолюбливаете друг друга. Глупая мысль, невесть откуда взявшаяся. Тем более я счастлив теперь – мы вместе, втроем.
– Ну, Питер, тогда ты не веришь в математику, – сказал Тухи. – Что тут необычного? Сложение величин дает известную сумму. Есть три единицы – Доминик, ты и я: при сложении они закономерно дают определенную сумму.
– Говорят, что трое уже толпа, – засмеялся Китинг. – Но это как посмотреть. Два лучше, чем один, а три иногда лучше, чем два, все зависит от случая.
– Эти рассуждения не совсем справедливы, – сказал Тухи. – Мы привыкли видеть в слове «толпа» нечто предосудительное. А на деле все как раз наоборот. Как ты сам с легкостью подтвердил. Я могу добавить, что три – одно из главных мистических чисел. Доказательство, например, Святая Троица. Или треугольник – незаменимая фигура в наших кинофильмах. Есть множество разновидностей треугольника, не обязательно несчастливых. Например, наша троица: я выступаю в качестве гипотенузы, точнее, дублер гипотенузы – вполне уместная замена, поскольку я замещаю своего антипода, разве не так, Доминик?
Они заканчивали десерт, когда Китинга позвали к телефону. Было слышно, как он нетерпеливо давал пояснения чертежнику, который допоздна засиделся за срочной работой и нуждался в консультации. Тухи повернулся, посмотрел на Доминик и улыбнулся. Этой улыбкой он высказал все, что ранее ему не позволяло высказать поведение Доминик. В ее лице ничто не дрогнуло, она выдержала его взгляд, но выражение теперь изменилось, словно она принимала смысл его взгляда, вместо того чтобы отвергнуть его. Он предпочел бы замкнутый взгляд неприятия.
– Итак, Доминик, ты вернулась в колею?
– Да, Эллсворт.
– Больше не взываешь к милосердию?
– Ты полагаешь, в этом еще есть необходимость?
– Нет. Я восхищен тобой, Доминик… Как тебе нравится твое положение? Полагаю, Питер неплох, хотя и не так хорош, как человек, о котором мы оба думаем, тот, конечно, само совершенство, но, увы, этого ты никогда не узнаешь.
Отвращения в ней не было, она выглядела искренне изумленной:
– О чем ты, Эллсворт?
– Ладно, ладно, милая, мы ведь больше не притворяемся, так ведь? Ты ведь влюбилась в Рорка, едва увидела его в гостиной Кики Холкомб, и – позволь мне быть откровенным – хотела переспать с ним, но вот беда, он тебя даже презрением не удостоил, отсюда все последующее твое поведение.
– Ты так подумал?
– Разве не ясно? Женщина, которой пренебрегли. Так же ясно, как то, что Рорк как раз тот мужчина, которого ты бы пожелала, и пожелала в самом примитивном смысле. Разве ты могла смириться с тем, чтобы он не узнал о твоем существовании?
– Я тебя переоценила, Эллсворт, – сказала она. Она потеряла всякий интерес к нему и даже не испытывала надобности сохранять осторожность. Он стал ей скучен. Тухи озадаченно нахмурился.
Вернулся Китинг. Тухи потрепал его по плечу, направляясь к своему креслу.
– До моего ухода, Питер, нам надо обсудить вопрос перестройки храма Стоддарда. Сможешь обтяпать это дельце?
– Эллсворт! Как ты…
Тухи рассмеялся:
– Не будь ханжой, Питер. Велика беда, профессиональный жаргон, словечко, ну, может быть, несколько пошлое. Доминик не возражает. Как-никак она ведь в газете работала.
– Что с тобой, Эллсворт? Ты так раздосадован, что забываешь держать марку. – Она встала. – Кофе подать в гостиную?
Хоптон Стоддард добавил щедрую сумму к той, что отсудил у Рорка, и храм Стоддарда был перестроен группой архитекторов в соответствии со своим новым назначением. Группу отобрал Эллсворт Тухи, и в нее вошли Питер Китинг, Гордон Л. Прескотт, Джон Эрик Снайт и некто по имени Гэс Уэбб, юнец двадцати четырех лет от роду, обожавший говорить непристойности на улице, проходя мимо почтенных дам; раньше ему не приходилось работать над заказами самостоятельно. Трое из подрядчиков были людьми профессионально и общественно известными, у Гэса Уэбба не было ни того ни другого. Именно поэтому Тухи включил его в группу. Из всей четверки у Уэбба был самый громкий голос и самый безапелляционный тон. Все они состояли в Совете американских строителей.
