– Вот, например. – Скаррет взял одно письмо и прочел вслух: – «Я порядочная женщина, мать пятерых детей, и теперь убедилась, что не следует воспитывать детей на примере вашей газеты. Четырнадцать лет я выписывала ее, но теперь, когда вы показали себя недостойным человеком, которому наплевать на священный институт брака, который спокойно вступает в связь с падшей женщиной, женой другого, которая и обручается-то в черном платье, как, впрочем, и пристало в ее положении, я больше не собираюсь читать вашу газету, вы – дурной пример для детей, и я в вас сильно разочаровалась. Искренне ваша миссис Томас Паркер». Я прочитал ему это письмо. Он посмеялся.
– О-хо-хо, – только и сказал Тухи.
– Что в него вселилось, Тухи?
– Ничего, Альва. Наружу вышла наконец его подлинная натура.
– Между прочим, знаешь, многие газеты раскопали старый снимок Доминик – голую статую из того чертова храма, вмонтировали его в репортаж о бракосочетании якобы как свидетельство привязанности миссис Винанд к искусству. Вот подлецы! Подонки, они хотят посчитаться с ним. Интересно, кто подсказал им идею?
– Откуда мне знать?
– Конечно, это не более чем буря в стакане воды. Через пару недель все забудется. Не думаю, что будет большой вред.
– Да, пожалуй, одно это событие мало что значит само по себе.
– То есть? Ты как будто что-то предрекаешь.
– Письма предрекают, Альва. И не столько письма, сколько тот факт, что он не хочет их читать.
– Ну, не стоит придавать этому чрезмерное значение. Гейл знает, где и когда остановиться. Не надо делать из мухи… – Он взглянул на Тухи, и голос его изменился: – Впрочем, о черт, Эллсворт, а ведь ты прав. Что будем делать?
– Ничего, мой друг, мы ничего не будем делать еще долгое время.
Тухи сел на край стола и стал тыкать концом узкого ботинка в корзинку с письмами, подбрасывая листки и шелестя ими. В последнее время он завел привычку постоянно заглядывать в кабинет Скаррета в любое время дня, и Скаррет все больше полагался на него.
– Послушай, Эллсворт, – внезапно спросил Скаррет, – а так ли ты лоялен к «Знамени»?
– Альва, говори по-человечески. Что за высокопарный стиль?
– Нет, в самом деле… Думаю, ты понимаешь.
– Разве можно быть нелояльным к хлебу с маслом?
– Да, конечно… И все же, Эллсворт, понимаешь, ты мне очень нравишься, только я никак не разберу, когда ты говоришь то, что на самом деле думаешь, а когда подстраиваешься под меня.
– Не надо лезть в дебри психологии, заблудишься. Что у тебя на уме?
– Почему ты продолжаешь писать для «Новых рубежей»?
– Ради заработка.
– Ладно, ладно, для тебя это не деньги.
– Ну, это престижный журнал. Почему бы мне не сотрудничать с ними? У вас нет на меня исключительных прав.
– Конечно, и мне вообще-то наплевать, где ты прирабатываешь. Только вот «Новые рубежи» в последнее время как-то странно себя ведут.
– В каком отношении?
– В отношении Гейла Винанда.
– Чепуха, Альва!
– Нет, совсем не чепуха. Возможно, ты не обратил внимания, наверное, не вчитываешься должным образом, но у меня нюх на такие дела, уж я-то знаю. Могу различить, когда оригинальничает какой-нибудь юный умник, а когда гнет свою линию журнал.
– Альва, ты напрасно разнервничался, ты преувеличиваешь. «Новые рубежи» – журнал либеральный, они всегда покусывали Гейла Винанда. Его все поддевают. Он никогда не пользовался любовью в нашей среде, ты же знаешь. Но его это мало трогало, не так ли?
– Тут другое. Мне не нравится, что это делается систематически, с определенной целью, вроде множество мелких ручейков, ан смотришь – и бурный поток. Все одно к одному, и вскоре…
– Уж не развивается ли у тебя мания преследования, Альва?
– Мне это не нравится. Все было в норме, когда прохаживались насчет его яхт, женщин, кое-каких муниципальных делишек… Ведь одни сплетни, так ничего и не подтвердилось, – поспешно добавил он. – Мне не нравится, когда переходят на модный теперь жаргон новой интеллигенции: Гейл Винанд – эксплуататор, Гейл Винанд – акула капитализма, Гейл Винанд – язва эпохи. Тот же треп, конечно, Эллсворт, но треп взрывоопасный.
– Всего лишь современный стиль выражения старых идей, и ничего больше. Кроме того, я не могу нести ответственности за политику журнала, даже если время от времени помещаю там свой материал.
– Нет, конечно, но… До меня доходят и другие слухи.
– Какие?
– Что ты финансируешь эту кампанию.
– Я? Из чьего кармана?
– Ну, не из своего личного. Но говорят, это ты убедил молодого Ронни Пиккеринга, известного выпивоху, сделать им финансовое вливание в сто тысяч зеленых, как раз когда журнал, как многие ему подобные, дышал на ладан.
– А, черт! Это делалось для того, чтобы вытащить Ронни из дорогих кабаков. Малыш опускался на глазах, а так у него появился стимул, смысл жизни. Он дал деньги на благородное дело, вместо того чтобы тратить на хористочек, которые так или иначе выманили бы их у него.
– Так-то оно так, но тебе следовало бы обговорить спонсорство условием, дать понять, что они не должны нападать на Гейла Винанда.
