– Тогда говори сам. Я хочу услышать, что ты скажешь.
– Я никогда ни перед кем не оправдывался.
– Тогда хвастайся, тоже подойдет.
– Если хочешь знать, меня тошнит от этой пьесы. Ты знаешь это. Это еще омерзительнее, чем история женщины-убийцы из Бронкса.
– Да, пьеса почище той истории.
– Но можно представить себе худшее, например, великая пьеса, выставленная на посмешище перед сегодняшней публикой. Принять мученический венец, оказаться жертвой людей вроде тех, что потешались сегодня. – Он видел, что его слова что-то пробудили в ней, но не знал – гнев или удивление. Он продолжал: – Да, мне тошно от пьесы, как и от многого другого, что делается в «Знамени». Этот вечер особенно показателен, он обнажил многое из того, что было скрыто, – большую агрессивность и озлобленность. Но если это по душе глупцам, то именно это нужно «Знамени». Газета для того и создана, чтобы потрафлять дуракам. Что еще я должен признать? В чем повиниться?
– Скажи откровенно, как ты чувствовал себя сегодня?
– Как на горячих угольях. Потому что ты сидела рядом. Ты ведь все подстроила намеренно? Чтобы я мог ощутить контраст? И все же ты просчиталась. Я смотрел на сцену и думал: вот каковы люди, каковы их душонки, но я… я обрел тебя, у меня есть ты… так что стоило пострадать. Сегодня мне было больно, как ты хотела, но существует некий предел, до которого можно выдерживать боль. Пока существует этот предел, настоящей боли нет…
– Замолчи! – вырвалось у нее. – Замолчи же, черт побери!
На минуту оба остолбенели. Винанд первый пришел в себя, понял, что ей надо помочь; он схватил ее за плечи. Она вырвалась. Пересекла комнату, подошла к окну. Перед ней был город, скопище зданий – в огнях и в мраке.
Через некоторое время она произнесла бесцветным голосом:
– Извини меня.
Он не ответил.
– Я не должна была так говорить. – Она стояла, не оборачиваясь, опираясь руками на оконную раму. – Мы квиты, Гейл. Ты отплатил мне, если тебе от этого легче. Я сломалась первой.
– Я не хочу, чтобы ты страдала. – Он говорил тихо. – Доминик, в чем дело?
– Ни в чем.
– Я заставил тебя о чем-то вспомнить? Но дело не в моих словах. Дело в чем-то другом. Что значили эти слова для тебя?
– Ничего.
– «Пока существует этот предел, настоящей боли нет». Эти слова, что в них?
Она продолжала смотреть в окно. В отдалении была видна башня здания Корда.
– Доминик, я знаю теперь, что ты способна вынести. Случилось что-то ужасное, если ты взорвалась. Я должен знать. Я помогу тебе, что бы это ни было.
Она не отвечала.
– И в театре причина была не только в идиотской пьесе. Сегодня с тобой что-то творится. Я видел выражение твоего лица. И сейчас тоже. В чем же дело?
– Гейл, – мягко сказала она, – ты простишь меня?
Он ответил не сразу, он не был готов к этому:
– Что я должен простить?
– Все. И сегодняшнее тоже.
– Ты имеешь на это право. На этом условии ты вышла за меня замуж. Чтобы заставить меня расплатиться за «Знамя».
– Я больше не хочу этого.
– Почему же?
– Потому что за это нельзя расплатиться.
В наступившем молчании она прислушивалась к его шагам за своей спиной.
– Доминик, в чем же дело?
– Пока существует этот предел, настоящей боли нет? Пустое. Просто ты не имел права говорить это. Тот, кто имеет такое право, платит за него, а ты не можешь себе этого позволить. Но теперь это не важно. Говори, если хочешь. Я тоже не имею права на эти слова.
– Это не все.
– Мне кажется, у нас много общего. Мы оба когда-то совершили предательство. Может быть, предательство – не то слово?.. Да нет, пожалуй, то. Оно передает мое состояние.
– Доминик, этого не может быть!
Его голос звучал странно. Она повернулась к нему:
– Почему?
– Потому что сегодня мне подумалось то же: я изменил, предал.
– Предал кого?
– Не знаю. Будь я верующим, я бы сказал: Бога. Но я не религиозен.
– Я чувствую именно это: я предала.
– Но ведь «Знамя» не твое детище.
– Вину можно чувствовать и по другим причинам.
Он подошел к ней и, обняв ее, сказал:
– Ты не понимаешь смысла слов, которые употребляешь. У нас очень много общего, но в этом мы разные. Я предпочел бы, чтобы ты презрительно отвернулась от меня, чем делила со мной вину.
Она прижала ладонь к его щеке, касаясь виска кончиками пальцев.
– А теперь ты скажешь мне, что случилось?
– Ничего. Я взвалила на себя ношу не по силам. Ты устал, Гейл. Почему бы тебе не пойти наверх? Позволь мне ненадолго остаться здесь, просто посмотреть на город. Потом я приду к тебе, и со мной все будет в порядке.
Доминик стояла на борту яхты, держась за поручни. Палуба под ногами была теплой, солнце грело голые ноги, ветер продувал тонкое белое платье. Она смотрела на Винанда, растянувшегося перед ней в кресле.
