Машину еще можно было узнать, хотя задние колеса расплющились под тяжестью обломка отопительной системы, а на капоте лежала дверца лифта. Она заползла на сиденье, ведь она должна была выглядеть так, будто не уходила отсюда. Она хватала осколки стекла с пола и посыпала им колени, волосы. Она подняла острый осколок и резанула им шею, ноги, руки. То, что она чувствовала, нельзя было назвать болью. Она видела, как из руки брызнула кровь, струйки ее стекали ей на колени, пропитывая черное шелковое платье, сбегая между ног. Голова ее откинулась назад, рот открылся. Она тяжело дышала. Но не хотела остановиться. Она была свободна. Она была неуязвима. Она не знала, что перерезала себе артерию. Она чувствовала себя такой легкой. Она смеялась над законом всемирного тяготения.
Когда ее нашли полицейские из первой машины, прибывшей на место происшествия, она была без сознания, жизни в ее теле оставалось на несколько минут.
Доминик разглядывала свою спальню. Это была ее первая встреча с окружающим миром, к которой она была готова. Ей было известно, что ее привезли сюда после многих дней, проведенных в больнице. Спальня, казалось, сверкала от света. Все видится ясным, как стекло, подумалось ей, это осталось, это навсегда. Она увидела, что Винанд стоит возле ее постели. Он наблюдал за ней, как будто его что-то забавляло.
Она вспомнила, каким видела его в больнице. Тогда его ничто не забавляло. Она знала, что доктор сказал ему в ту первую ночь, что она не выживет. Ей же хотелось сказать всем, что она выживет, что у нее нет выбора – она будет жить; только говорить об этом людям казалось уже неважным, как и вообще что-либо говорить.
И вот она вернулась. Она еще ощущала бинты на своей шее, на ногах, на левой руке, но ее руки лежали перед ней на простыне, бинты были сняты; остались только бледно-розовые шрамы.
– Ну ты и дурочка! – весело заявил Винанд. – Зачем было так стараться?
Лежа на белой подушке, с мягкими золотистыми волосами, в белой больничной рубашке с застегнутым воротом, она выглядела как никогда молодой. Она излучала спокойную радость, которую искала и не могла найти в юности: сознание полной определенности, невинности и покоя.
– У меня кончился бензин, – сказала она, – и я ждала в своей машине, как вдруг…
– Я уже рассказал эту историю полиции. И ночной сторож тоже. Но разве ты не знаешь, что со стеклом надо обращаться осторожно?
«Гейл выглядит отдохнувшим, – подумала она, – и очень уверенным». Это меняло все и для него, и в такой же мере.
– Было не больно, – объяснила она.
– В следующий раз, когда захочешь играть роль случайного прохожего, позволь мне тебя потренировать.
– Но они же поверили, правда?
– О да, они всему поверили. Они были вынуждены. Ты чуть не умерла. Не понимаю, зачем ему понадобилось спасать жизнь сторожу и чуть не угробить тебя.
– Кому?
– Говарду, милая. Говарду Рорку.
– А при чем здесь он?
– Дорогая, тебя еще не допрашивала полиция. Но будет, и тебе следует быть более убедительной, чем сейчас. Уверен, что тебе удастся. Они не вспомнят о процессе Стоддарда.
– Ох!..
– Ты преуспела тогда и сумеешь сделать это снова. Всякий раз, вспоминая о нем, ты будешь испытывать то, что испытываю я, глядя на его труды.
– Гейл, ты рад, что я так поступила?
– Да.
Она увидела, что Винанд смотрит на ее руку, лежащую на краю постели. Потом он опустился на колени, и его губы прижались к ее руке; он не дотронулся до нее пальцами, лишь губами. Это было единственное признание, чего стоили ему дни, проведенные ею в больнице, которое он мог себе позволить. Она приподняла другую руку и погладила его волосы.
Она думала: «Для тебя это будет хуже, чем если бы я умерла, Гейл, но все будет в порядке, тебе не будет больно, потому что на свете больше нет боли; нет ничего важнее факта, что мы существуем: он, ты и я; ты уже понял, что имеет значение, хотя еще не знаешь, что потерял меня».
Он поднял голову и встал:
– Ни в малейшей мере я не хотел упрекнуть тебя. Извини меня.
– Я не умру, Гейл. Я чувствую себя великолепно.
– Ты так и выглядишь.
– Его арестовали?
– Его выпустили под залог.
– Ты счастлив?
– Я рад, что ты это сделала, и сделала для него. Я рад, что он это сделал. Он не мог иначе.
– Да. И будет еще один процесс Стоддарда.
– Не совсем.
– Тебе нужен еще один шанс, Гейл? После всех этих лет?
– Да.
– Мне можно читать газеты?
– Нет. Пока не встанешь.
– Даже «Знамя» нельзя?
– «Знамя» в особенности.
– Я люблю тебя, Гейл. Если ты продержишься до конца…
– Не надо меня подкупать. Это не наше с тобой личное дело. И даже не мое с ним.
– Это твое дело с Богом?
– Если тебе нравится называть это так. Но мы не будем это обсуждать. Даже когда все кончится. Внизу тебя ждет посетитель. Он там каждый день.
– Кто?
– Твой любовник, Говард Рорк. Можно впустить его, чтобы он теперь тебя поблагодарил?
Веселая насмешливость, тон, которым он произносил эти слова, как нечто предельно нелепое, подсказали ей, как он далек от того, чтобы догадаться об остальном. Она попросила:
– Да, я хочу его видеть. Гейл… а если я решу сделать его своим любовником?
