Когда эскизы были готовы и изящное, аккуратно выписанное изображение здания из белого мрамора лежало перед ним, он испытал лишь чувство полной неуверенности. Здание выглядело как ренессансное палаццо, сделанное из резины и вытянувшееся на сорок этажей вверх. Он выбрал стиль Возрождения, потому что знал неписаный закон, гласивший: все архитектурные жюри любят колонны. И еще потому, что помнил: в жюри входит Ралстон Холкомб. Китинг позаимствовал что-то у всех итальянских дворцов, особенно любимых Холкомбом. Это выглядело хорошо… может быть… Он сомневался. Ему не у кого было спросить.
Он услышал эти слова в своем сознании и ощутил прилив слепой ярости. Еще не зная ее причины, он в тот же миг понял, откуда взялась эта ярость: ему было у кого спросить. Он не хотел вспоминать это имя; он ни за что не пойдет к нему. Гнев прилил к лицу, и он почувствовал, как под глазами горячо стянуло кожу. Он понял, что пойдет. Он заставил себя выкинуть эту мысль из головы. Никуда он не пойдет. Когда рабочий день закончился, он сунул свои чертежи в папку и пошел в контору Рорка.
Он нашел Рорка сидящим в одиночестве за письменным столом в большой комнате, в которой не было никаких признаков деятельности.
– Привет, Говард! – сказал он живо. – Как дела? Я не помешал?
– Привет, Питер, – сказал Рорк.
– Ты не слишком занят, не так ли?
– Не слишком.
– Не против, если я присяду на несколько минут?
– Садись.
– Ну, Говард, ты отлично поработал. Я видел магазин Фарго. Он великолепен. Мои поздравления.
– Спасибо.
– Выбиваешься в люди, несмотря ни на что, да? Было уже три заказа?
– Четыре.
– Ах да, конечно, четыре. Неплохо. Я слышал, у тебя были небольшие неприятности с Сэнборнами.
– Были.
– Ну не всегда все бывает гладко, ты же знаешь… С тех пор нет заказов? Ничего?
– Нет. Ничего.
– Ладно. Еще будут. Я всегда говорил, что архитекторы не должны грызть друг другу глотки, работа найдется для всех, мы должны развивать дух профессионального единства и сотрудничества. Взять хотя бы этот конкурс – ты уже послал свой проект?
– Какой конкурс?
– Как?
– Я не посылал никакого проекта.
– Ты… не посылал? Вообще ничего?
– Нет.
– Почему?
– Я не участвую в конкурсах.
– Господи, но почему же?
– Брось, Питер. Не за этим же ты пришел.
– По правде говоря, я думал показать тебе свой проект. Понимаешь, я не прошу тебя помочь, мне просто нужно увидеть твою реакцию, узнать мнение. – Он поспешил открыть папку.
Рорк внимательно рассмотрел эскизы. Китинг нетерпеливо воскликнул:
– Ну? Все в порядке?
– Нет. Слабо. И ты это знаешь.
Затем в течение нескольких часов, пока Китинг наблюдал, а небо темнело и свет вспыхивал в окнах города, Рорк говорил, объяснял, рассекал чертежи линиями, распутывал лабиринт выходов из кинозала, вырезал окна, выпрямлял коридоры, убирал ненужные арки, выравнивал лестницы. Китинг заикнулся даже:
– Господи, Говард! Почему ты не участвуешь в конкурсе, если можешь творить такое?
Рорк ответил:
– Потому что не могу. Не могу, даже если бы хотел. У меня руки опускаются. Я не могу дать им то, чего они хотят. Но если вижу, что кто-то наворотил черт знает чего, могу подправить.
Уже настало утро, когда он оттолкнул в сторону чертежи. Китинг прошептал:
– А профиль?
– А, провались ты со своим профилем! Видеть не хочу ваши чертовы ренессансные профили! – Но он вновь взялся за чертежи. И рука его помимо воли принялась прочерчивать линии поверх изображения. – Ладно, черт побери, если уж обязательно надо дать им Возрождение, так дай хорошее Возрождение, если, конечно, таковое существует! Только этого я тебе делать не стану. Сам придумаешь. Что-нибудь в таком роде. Проще, Питер, проще, яснее, честнее – насколько можно в нечестном деле. А теперь иди домой и попытайся изобразить что-нибудь по этой схеме.
Китинг пошел домой. Он скопировал чертежи Рорка, преобразив поспешный набросок в аккуратный законченный рисунок. Затем он отослал чертежи по почте, должным образом адресовав:
«Конкурс на “Самое Прекрасное Здание в Мире”, “Космо-Злотник, Инк.”, Нью-Йорк».
На конверте, в котором лежал проект, стояло: «Франкон и Хейер, архитекторы, Питер Китинг, старший проектировщик».
В течение всей той зимы у Рорка не было ни предложений, ни потенциальных клиентов. Он сидел за своим письменным столом и временами, когда наступали ранние сумерки, забывал включить свет; ему начинало казаться, что тяжелая неподвижность медленно текущих часов, никогда не открывавшейся двери, самого воздуха в кабинете постепенно просачивается в него. Тогда он поднимался и швырял в стену книгу, только чтобы почувствовать, как двигается его рука, услышать резкий звук. Довольно улыбался, подбирал книгу и аккуратно клал ее на стол. Включал настольную лампу. И, не убрав еще руки из конуса света под лампой, глядел на руку, медленно раздвигая пальцы. Потом он вспоминал о том, что давным-давно говорил ему Камерон, резко отдергивал руку, тянулся за своим пальто, выключал свет, закрывал дверь и уходил домой.
