Айк с треском закрыл рукопись и глубоко втянул в себя воздух. После двухчасового громкого чтения голос его стал хриплым, и он прочел кульминационную сцену на едином дыхании. Он посмотрел на аудиторию, рот его насмешливо кривился, брови высокомерно изогнулись, но глаза умоляли.
Эллсворт Тухи, сидя на полу, чесал спину о ножку стула и зевал. Гэс Уэбб, распластавшийся на животе посреди комнаты, перекатился на спину. Ланселот Клоуки, иностранный корреспондент, потянулся за своим коктейлем и прикончил его в два глотка. Жюль Фауглер, новый театральный критик «Знамени», сидел не двигаясь; он был неподвижен уже в течение двух часов. Лойс Кук, хозяйка, подняла руки, потянулась и сказала:
— Господи, Айк, это ужасно.
Ланселот Клоуки протянул:
— Лойс, девочка, где ты берешь этот джин? Не будь такой жадиной. Ты худшая из всех известных мне хозяек.
Гэс Уэбб заявил:
— Я не понимаю литературы. Это непродуктивная и напрасная потеря времени. Писатели исчезнут.
Айк резко расхохотался:
— Мерзость, а? — Он помахал рукописью. — Настоящая мерзость. Зачем, вы думаете, я ее написал? Покажите мне кого-нибудь, кто мог бы написать худшую вещь. Такой гадкой пьесы вы в жизни не услышите.
Это не была очередная встреча Совета американских писателей, скорее, неофициальное сборище. Айк попросил нескольких своих друзей послушать его последнюю работу. К двадцати шести годам он написал одиннадцать пьес, но ни одна из них не была поставлена.
— Ты бы лучше отказался от театра, Айк, — предложил Ланселот Клоуки. — Творчество — вещь серьезная, она не для случайных подонков, решивших попытать счастья. — Первая книга Ланселота Клоуки — отчет о личных приключениях за границей — уже десятую неделю держалась в списке бестселлеров.
— Отчего же, Ланс? — сладким голосом протянул Тухи.
— Ладно же! — рявкнул Клоуки, — хорошо! Налей-ка выпить.
— Это ужасно, — заявила Лойс Кук. Ее голова устало перекатывалась из стороны в сторону. — Совершенно ужасно. Так ужасно, что даже великолепно.
— Чепуха, — сказал Гэс Уэбб. — Зачем я вообще сюда хожу? Айк запустил рукопись в камин. Она натолкнулась на проволочный экран и упала обложкой вверх, тонкие листы помялись.
— Если Ибсен мог писать пьесы, почему же я не могу? — спросил он. — Он гений, а я бездарь, но ведь этого недостаточно для объяснения.
— В космическом смысле нет, — подтвердил Ланселот Клоуки.
— И все же ты бездарь.
— Не повторяй. Я первый сказал.
— Это великая пьеса, — произнес чей-то голос — медленно, устало и в нос. Голос звучал в этот вечер впервые, и все повернулись к Жюлю Фауглеру. Один карикатурист нарисовал его знаменитый портрет — две соприкасающиеся окружности — маленькая и большая, большая была животом, маленькая — нижней губой. На нем был великолепно сшитый костюм, цветом напоминавший, как он говорил, merde d'oie — гусиное дерьмо. Руки его постоянно скрывали перчатки, он всегда ходил с тростью. Жюль Фауглер был знаменитым театральным критиком.
Фауглер протянул к камину трость, подцепил рукопись и подтащил по полу к своим ногам. Он не поднял рукопись, но повторил, глядя на нее:
— Это великая пьеса.
— Почему? — спросил Ланселот Клоуки.
— Потому что я так сказал, — ответил Жюль Фауглер.
— Это шутка, Жюль? — спросила Лойс Кук.
— Я никогда не шучу, — ответил Жюль Фауглер, — это вульгарно.
— Пошлите мне пару билетов на премьеру, — скривился Ланселот Клоуки.
— Восемь восемьдесят за два места, — сказал Жюль Фауглер.
— Это будет гвоздь сезона.
Жюль Фауглер повернулся и увидел, что на него смотрит Тухи. Тухи улыбнулся, его улыбка не была легкой и беспечной. Это был одобрительный комментарий, признак того, что Тухи считал разговор серьезным. Фауглер посмотрел на остальных, взгляд его был презрителен, но смягчился, остановившись на Тухи.
— Отчего бы вам не войти в Совет американских писателей, Жюль? — спросил Тухи.
— Я индивидуалист, — сказал Фауглер. — Я не верю в организации. И кроме того, разве это необходимо?
— Нет, совершенно не обязательно, — ответил Тухи весело. — Не для вас, Жюль. Нет ничего, чему я могу вас научить.
— Что мне в вас нравится, Эллсворт, так это то, что вам ничего не надо объяснять.
— Черт возьми, зачем здесь что-то объяснять? Ведь мы шестеро одного поля ягоды.
— Пятеро, — заметил Фауглер. — Мне не нравится Гэс Уэбб.
— Почему? — спросил Гэс. Он не был оскорблен.
