— Ды не убил, не убил! — Неугомонная Евдокия Ивановна все вилась около. — Слава богу, тока цапанул. Не смертельно.
— Я тоже думаю, не смертельно, — согласилась Вера. — Но подумайте только, какая странная вещь… Пошел туда, потому что убил… Это естественно… А там забыл, что убил… Вернулся, и снова…
— Что это? — Ты, ужасаясь, завертела головой, заглядывая с надеждой в лица. — Что с ней? О чем она?
— Ды ни о чем, — сказала старуха. — Бредить.
— О заладила! — улыбнулся Филипп Осипович. — Вбил, пошел, забыл… Ладно, хыть таперь ня вбил… Мазурик, каб табе жигуху под сраку. Хвашист.
— Ой и говорок у вас, дед! — заметила Евдокия Ивановна. — «Хыть таперь ня вбил»… Че тока не мелють. С какых ты краев-то, а?
— А вот с такых… Дед, понимаешь… Унучка тожа…
— Трудно дышать? — спросила ты.
— Нет… Не очень… Транзистора жалко… Позови его.
— Коля! — сквозь слезы, звонко и юно крикнула ты, крикнула, словно не выкричалась еще, словно голос душил тебя. — Коля! Быстрей!
Он подошел, улыбнулся — как-то необычно мягко, тепло, близко. Так улыбаются ребенку или очень давнему и верному другу. Он присел на корточки, рыжая шевелюра была растрепана, щеки маково горели.
— Ну, — сказала Вера, — признайся. Теперь признайся… Это ведь не был радиоспектакль, а?.. Ну тогда, вначале…
— Я тебе расскажу, что это было и кто это был, — ответил он. — Все расскажу, и ты поймешь. Мы поговорим. Я поеду с тобой до Рощей.
— А-а… Ну ладно… Я, кажется, догадываюсь… Все-таки, значит, для наших ушей…
— Конечно! А ты сомневалась? Все будет хорошо.
— Посмотри, чтоб сигареты мне положили.
— Посмотрю…
Лежащий на земле был неподвижен, лицом зарылся в траву и жалобно мычал. Герман Петрович смотрел на него потерянно, и у него подергивались губы, точно он хотел что-то сказать, но не решался. Филипп Осипович сидел и курил трубку; он смотрел в сторону леса, щурился и украдкой вздыхал. Жан с кружкой в руке стоял за твоей спиной.
Горбунья исчезла; отец ее возился, торопясь, в телеге, а Евдокия Ивановна придерживала лошадь за уздечку.
Все молчали. Только Андромедов, присев возле связанного, пытался вполголоса что-то у него выяснить.
Ты смотрела на нее и слезам твоим не было конца; они текли и текли, обильно и тихо, и лишь изредка всхлипывалось, и тогда ты пугливо кидала взгляд на Константина Ивановича, потому что теперь уже боялась его. Наверно, ты никогда в жизни не плакала, как в эти последние дни.
— Миколай! — раздался наконец голос пасечника. — Леворвер у тибе?
— У меня, — ответил Андромедов.
— Держи. Тама сдадим. — И обернулся к Герману Петровичу. — Здорово вы его, Петрович, обработали. Вученай-вученай, а вон какой хват. Никада б не подумал.
Да-да, ты стала припоминать, что-то такое было, он первым оказался между Верой и тем…
— Мужик есь мужик, — сказал Филипп Осипович. — Вученай, не вученай…
— Не-а, — сказал Константин Иванович. — Мужик мужику рознь. Вученай че? Ен мышцой слабай, нежнай. Ен головой береть. Ай не так?..
Потом Веру понесли. Бережно положили на телегу. Что-то подсунули под голову, чем-то накрыли.
Пасечник подошел к лежащему, пнул его в зад.
— Подымайсь!
Тот мыча заворочался; старик помог ему сесть, затем встать; заросшее грязное лицо было безучастным.
— На задок, на задок! Че, слов человеческих не понимаешь?
Тот попытался прыгнуть, чуть не упал; подали назад телегу, усадили на задок, привязали. И вот что тебя изумило; только что убивал человека, а тут — никакого сопротивления, и у тебя — жалость к нему. Ты лишь мельком взглянула, и этого было достаточно, чтобы увидеть: он лишен рассудка. Лишь мельком, несмотря на жалость — задержать взгляд было невозможно: страшно, человек страшен; нет, то что уже перестало быть человеком, страшно.
Пасечник тщательно проверил, надежно ли он привязан.
— Знал ба, что ты за гусь, я б тя приветил…
— У него — ничего, никаких документов, — сказал Коля. — И ничего не понимает. Вряд ли он помнит свое имя.
— Ды Боков ен, Боков! Так представился, када объявился. Боков Лександра. Уроде, Павлович по батюшке. Усе растерял, гад. Че ты хошь, када ума не стало. Тама разберутся.
Герман Петрович как-то странно покосился на них — на Колю и Константина Ивановича.
— Жарко… — Это — Верин голос; боже мой, какой детский…
— Эй! — Глаза пасечника сверкнули. — Говорил жа ж, флягу с водой! Иде фляга… вашу мать…
Евдокия Ивановна засеменила к домам.
— А ейные документы! Иде сумка, барахло усякое?
— Сигареты, — еле слышно напомнила Вера.
— Бона! Цыгареты! — свирепо крикнул старик. — Сдыхать будете, а курить вам давай! Совсем распустилися…
— Дома ее сумка, дома! — сказала ты и резво пошла за Евдокией Ивановной.
— Поехали! — И подвода тронулась следом…
Поставили флягу с водой, положили какие-то мешки, узлы. Ты притронулась губами к Вериному лбу — он был сухим и горячим.
— Я тебе напишу, Верочка.
— Хорошо. И я. Сигареты тут?
— Тут, тут…
И они поехали: по бокам Константин Иванович и Коля Андромедов, посредине Вера, на задке тот… Когда поднялись на холм, ты отстала, вернулась.
— Покатили. Жених с невестой, — задумчиво проговорила Евдокия Ивановна и пошла к себе. Непонятно было, кого она назвала женихом…
