Он вышел из Рощей на северо-запад, вглубь тайги, куда вел заброшенный петлистый проселок, и за все тридцать с лишком километров ему не попался никакой транспорт, к чему он был готов, потому что знал: сюда только несколько раз в году наведывается подвода за медом, а отсюда — за провизией в Рощи; мед — колхозу, провизия — макаровцам, — «так и хочется назвать их островитянами». Погода стояла неплохая, спешить было некуда, так что с передыхом и плесканием в ручье, через шесть часов он увидел, наконец, деревню, и если бы не буйство комаров и мошкары, то путешествие это можно было бы считать не только сносным, но и приятным… Макарове было уже, конечно, не деревней, и даже не полдеревней, и даже не четвертью — стояло всего пять старых изб, и того бы, может не осталось, если бы не пасека — очень, выходит, там медоносные угодья, что вполне можно объяснить благотворным влиянием Сонной Мари хотя бы потому, что опровергнуть это нельзя. Так вот — Макарове. «Мы, — шутили селяне, — живем в Макарове, где Макар телят не пас». А селян этих — тоже пять: пасечник с пасечнихой, их дочь-горбунья да еще две старухи — все при пасеке, ею живут, ею кормятся. Вот что такое Макарове, которое к Сонной Мари, вроде бы, поближе.
Он со всеми обстоятельно переговорил, всех расспросил, да еще раз там побывал потом, уже осенью. И вот оказалось, что никто из них на Сонной Мари не был. Слышать, конечно, слышали, как не слышать — от отцов и дедов еще слышали, — а бывать не бывали. Никто из пятерых не бывал. И дорога к ней тоже никому не известна. Вот так. Есть, правда, тропочка, в глухомань ведет, старая, еле приметная, но до конца никто из нынешних макаровцев ни разу не дошел, да и невозможно дойти до ее конца, так как она теряется в тайге. Но, вроде бы, вела она когда-то аж до самого болота, до которого километров тридцать пять, сорок. А болото — огромное: ни конца, ни края. «Да, — говорят макаровцы, — есть конечно, Сонная Марь, точно есть где-то там, за болотом», и машут рукой в сторону заката.
Вот что ему удалось выведать. И еще одно. Жила там когда-то бабка Варвара Алексеевна Лапчатова, — знахарка, травами и заговорами лечила, — и умерла через несколько лет после войны. Так вот она, эта бабка, бывала на Сонной Мари — говорят все в один голос, что бывала. Но что она там делала, как туда добиралась, никто в Макарове не ведает. Как не ведают и того, кто первым узнал о существовании этой Мари, — может быть, тот самый охотник Макаров, который сто лет назад пришел в те края и поставил зимовье, возле которого потом и образовалась деревня.
С тем Андромедов и вернулся в цивилизованный мир. Вернулся, так и не насытив своей любознательности, не утолив, так сказать, жажды. И беспокойные сны продолжались, и выстраивалась «идея о благотворном влиянии»…
Визин сидел тихо и прислушивался к ветру за окном. Ему становилось тоскливо. Все только что услышанное он, в сущности, уже знал: это содержалось в андромедовской статье, в тех абзацах, где Коля вильнул от непосредственной темы в сторону обожаемых им материй. Только в статье все было менее разбавлено, и потому более загадочно и маняще.
Обед был давно съеден; пена в очередной кружке пива осела и засохла по краям.
— Говорят, — медленно произнес Визин. — Вроде бы. Вроде бы говорят. Вы не слышали? Говорят, будто кур доят.
— Вы разочарованы, — упавшим голосом произнес Андромедов.
— Да я ведь и не был очарован, Коля. Ученому неприлично так вот очаровываться — всякими красотами, поэтическими формами, фольклорными прелестями, — когда речь о деле.
— Разочарованы, не верите…
— Ну, посудите сами. Странная ведь ситуация получается. С одной стороны, вам целиком доверяют в газете и вы лично утверждаете, что ничего не выдумываете. А с другой, — все у вас держится на том, что где-то там, как-то и что-то вроде бы говорят. Разве это серьезно?
— Не только на том, Герман Петрович.
— А на чем же еще?
— Я, например, точно знаю, что доктор Морозов тоже был на Сонной Мари.
Визин выпрямился на стуле, посуровел. Этот мальчишка что, дразнить его собирается? Что за выверты?
— Какой еще Морозов?
— Так я же вам говорил позавчера, Герман Петрович. Ну, когда в ресторане сидели. — Андромедов опять оживился. — Вы, может быть, как раз задумались и прослушали. Или забыли. Но я говорил. Между прочим, он первый и начал собирать данные про гемоглобин и долгожителей.
Визин не помнил, он решительно ничего такого не помнил. Не помнил, или Коля сочиняет, что рассказывал. В нем начало подниматься раздражение.
— Хотел бы я знать, с какой целью вы меня морочите.
— Я?! — Удивлению Андромедова не было предела.
— Морочишь. Разыгрываешь. Забавляешься. Или черт тебя знает что! Визин не заметил, что перешел на «ты». — Или сразу выкладывай все, или… В конце концов, я старше тебя!
— Да, я знаю, на семнадцать лет…
— И это позавчера в ресторане выяснилось?
— А где же еще, Герман Петрович?
