– Благодарю тебя еще раз, достопочтенный Андреаш. Однако ты сказал мне речи лживые и поэтому непристойные. Ты говорил мне, что папа римский благословляет меня на крестовый поход против язычников-татар. Но почему же, когда на Русь навалилась татарская орда, жгла города и нещадно уничтожала старых и малых, почему тогда никто не прислал нам подмоги? Где вы были? Наоборот, не успели татары схлынуть с окровавленной Русской земли, как святейший папа объявил два других, тоже крестовых, похода. Но против кого? Против татар? Нет! Сперва он благословил жадных до чужого добра шведов пойти с мечом и огнем на новгородские земли, против нашего православного народа, советовал шведам избивать нас без жалости, как диких схизматиков, и особенно призывал он раздавить беспокойного русского князя Александра! Правду ли я сказал? Постой, дай кончу… А второй крестовый поход римский папа объявил, направив немецких рыцарей-меченосцев опять же не против татар, а против русских людей – против Новгорода и Пскова. Где же святое слово Божье? Где братское единение всех христиан? Ты думаешь, что если немецкие рыцари нашили себе огромные кресты на груди и на спине, то они уже выполняют волю Божью? Правильно сказал тебе Гаврила Олексич: не о Русской земле, не о моей славе и защите христианства вы думаете, а о том, как бы отвести от себя удар, стравить русских с татарами, чтобы во взаимной борьбе истощить и тех и других, а самим потом легко ворваться к нам и захватить наши земли.
Ошеломленный Андреаш хотел что-то возразить, но Александр горячо продолжал:
– Где тот дзяд, что тайно принес в сумке этот окаянный подарок, на котором видна кровь невинных людей, перебитых шведами, немцами и прочими крестоносцами? Бери корону себе и носи во славу папы римского! Будь королем всех дзядов и скоморохов с благословения приславшего вас хитрого и злобного хозяина.
Александр схватил корону и ударом тяжелой руки нахлобучил ее на лохматую голову перепуганного старого дзяда, затем, резко повернувшись, сказал Гавриле Олексичу:
– Позаботься, друже, чтобы гостям хитроумным все же дали еды на дорогу и прочего, что им на потребу. Пусть поскорее возвращаются туда, откуда пришли! А мы сами, своим умом, а когда время придет, то и своим мечом снова защитим Русскую землю от злых ворогов, откуда бы они ни пришли! – И, не слушая объяснений растерявшегося, огорченного Андреаша, князь взял свою серебряную чарку и, презрительно выплеснув недопитое вино на пол, суровый и непреклонный, вышел из гридницы.
Пастух Чобан-Коркуд был, пожалуй, самым бедным во всем кочевье Бала-Ишем. Его хижина состояла из нескольких камышовых циновок, подпертых кольями, и все свое имущество — продранный войлок, на котором он спал и совершал священные молитвы, и старый железный кумган без крышки, служивший и для варки и для омовения, и ободранная шуба из облезлого козла, и длинный посох с загнутым концом — все это он мог за один раз легко унести с собой. А весь его скот — гордость и богатство кочевника — состоял из большой лохматой собаки, белой, с красными угрюмыми глазами, которая покорно плелась за ним, куда бы, по обязанности пастуха, Чобан-Коркуд ни переходил.
